— Лида, ты понимаешь, что это несправедливо? — тётя Вера наклонилась вперёд, положив руки на стол нотариуса. Её голос звучал мягко, почти ласково, но Лидия уже научилась различать эти интонации. За мягкостью пряталось что-то другое — требование, ожидание, уверенность в том, что племянница не посмеет возразить.
Лидия молча смотрела на папку с документами, которую сжимала в руках. Папка была потрёпанной, углы загнулись от частого перекладывания из сумки в сумку. Шесть месяцев. Ровно столько прошло с того дня, когда отец ушёл. Шесть месяцев она жила в подвешенном состоянии — между горем, которое накрывало волнами по ночам, и бесконечной бумажной волокитой, которая отнимала все силы днём.
Срок для вступления в наследство был соблюдён. Лидия выполнила все формальности: собрала справки, получила свидетельство о смерти, обошла десятки инстанций, где сонные чиновники требовали то одну печать, то другую. Каждый раз, заходя в очередной кабинет, она чувствовала себя так, будто её пропускают через мясорубку. Бюрократическая машина перемалывала её медленно, но методично.
Кабинет нотариуса пах старыми папками и остывшим кофе. За окном моросил дождь, капли стекали по стеклу, размывая очертания серых домов напротив. Октябрь в этом году выдался мокрым и холодным. Деревья уже сбросили листву, и голые ветки царапали небо, напоминая Лидии о том, как всё в её жизни сейчас оголилось, обнажилось до самых корней.
Она смотрела на эти потёки на стекле и думала о том, что всё в её жизни сейчас именно такое — размытое, нечёткое, будто сквозь мокрое стекло. Но документы перед ней были предельно чёткими. Завещание. Составленное при жизни, в присутствии нотариуса, заверенное печатью и подписями. Отец распорядился своим имуществом сам: дом и земельный участок переходили к Лидии. Только к ней. Никаких долей, никаких оговорок, никаких размытых формулировок.
Лидия помнила тот день, когда отец сказал ей, что собирается составить завещание. Это было два года назад, вскоре после первого инсульта. Он лежал в больнице, подключённый к капельницам, бледный, но упрямый.
— Лидочка, — позвал он её тогда слабым голосом. — Мне нужно кое-что сделать. Пока я ещё могу.
— Пап, не надо, — она гладила его по руке, стараясь не заплакать. — Ты поправишься. Врачи говорят, всё будет хорошо.
— Врачи говорят много чего, — усмехнулся отец. — А я сам чувствую, что организм уже не тот. Мне шестьдесят восемь, Лида. Я прожил хорошую жизнь. Но хочу уйти, зная, что ты будешь в порядке.
И он составил завещание. Тогда же, из больницы, вызвал нотариуса, попросил принести все документы. Лидия пыталась отговорить его, но отец был непреклонен. Он знал, что делал. И, как оказалось, знал гораздо больше, чем Лидия могла себе представить.
— Я понимаю, тётя Вера, — тихо ответила Лидия, не поднимая глаз. — Но это решение отца. Он хотел именно так.
— Хотел? — в разговор вступил двоюродный брат Игорь. Он сидел рядом с тётей, развалившись на стуле, закинув ногу на ногу, и смотрел на Лидию с плохо скрываемым презрением. На нём была дорогая кожаная куртка, от которой пахло табаком и резким одеколоном.
— Лид, ну серьёзно. Дядя Толя был уже не в себе последние годы. Ты же сама знаешь, какой он стал после болезни. Спутанное сознание, провалы в памяти. Его легко было убедить в чём угодно.
Лидия сжала челюсти так сильно, что заболели зубы. Этого она не могла слушать спокойно. Игорь не был рядом с отцом ни дня. Не знал, как тот боролся за каждое слово после инсульта, как учился заново держать ложку, как по ночам плакал от боли и бессилия, но утром снова вставал и шёл бороться дальше.
— Отец был в полном сознании, — её голос стал жёстче, звенящим от сдерживаемой ярости. — Врачи это подтвердили. Нотариус тоже. У меня есть все справки из больницы, заключения невролога, психиатра. Отец прошёл полное обследование перед составлением завещания. Или ты хочешь сказать, что все вокруг ошиблись, а прав только ты?
— Не надо так, — Вера снова заговорила примирительно, но в её глазах плескалось что-то холодное, острое. Она сложила руки на груди, словно защищаясь. — Мы же семья. Почему ты сразу так агрессивно реагируешь? Мы просто хотим поговорить. По-человечески. Неужели это так сложно?
По-человечески. Лидия хотела рассмеяться, но вместо этого только горько усмехнулась. По-человечески они не появлялись ни разу, пока отец был жив. Не приезжали к нему, когда он лежал после инсульта в реанимации, борясь за каждый вдох.
Не звонили, не интересовались, как он себя чувствует, нужна ли помощь. Вера последний раз была в гостях у брата лет пять назад, на какой-то праздник, и то уехала раньше времени, сославшись на головную боль. Лидия тогда ещё запомнила, как отец расстроился, сидел на кухне, глядя в окно, и курил одну сигарету за другой.
А Игорь и вовсе считал, что дядя ему что-то должен просто потому, что они родственники. Он приезжал раза два в год, обычно на день рождения отца или на Новый год, каждый раз привозил дешёвую бутылку коньяка и букет увядших цветов из ближайшего ларька. Сидел час, жаловался на жизнь, на работу, на жену, а потом уезжал, оставляя отца наедине с его одиночеством.
Зато сейчас, когда речь зашла о доме и земле, все вдруг вспомнили о семейных узах. О том, как важно держаться вместе. О справедливости и равенстве.
— Тогда давайте и поговорим по-человечески, — Лидия подняла глаза и посмотрела на тётю в упор. — О чём конкретно вы хотите поговорить? О доме? О земле? Или о том, почему вас не было рядом, когда отец умирал?
Вера поджала губы, и Лидия увидела, как дёрнулся её левый глаз. Нервный тик. Тётя всегда так реагировала, когда её загоняли в угол.
— Ты не имеешь права так говорить, — холодно произнесла Вера. — Ты не знаешь, через что я проходила. У меня своя жизнь, свои проблемы.
— Конечно, — кивнула Лидия. — У всех свои проблемы. Но почему-то именно я сидела в больнице, держала отца за руку, когда ему было страшно. Именно я продавала свою машину, чтобы оплатить лекарства, которые не входили в страховку. Именно я по ночам вставала каждые два часа, чтобы дать ему таблетки и проверить, всё ли в порядке.
Игорь поморщился, словно от чего-то неприятного.
— Ну и что теперь? Ты хочешь, чтобы мы перед тобой извинялись? Или медаль тебе повесить?
— Я хочу, чтобы вы поняли одну простую вещь, — Лидия выпрямилась на стуле. — Отец составил завещание не просто так. Он думал. Он взвешивал. Он знал, кто был рядом, а кто появлялся только по праздникам с дешёвым коньяком.
Вера переглянулась с Игорем, и тот кивнул, словно давая разрешение продолжать. Женщина достала из своей сумки аккуратно сложенные листы и положила их на стол перед Лидией. Бумага была белоснежной, края ровными — документ явно печатали не дома, а в какой-то конторе. Лидия невольно подумала: сколько же они потратили времени на подготовку этого?
— Вот, — Вера аккуратно разгладила листы ладонью. — Мы подготовили соглашение о добровольном перераспределении долей. Ничего сложного. Просто нужно подписать, и мы все разойдёмся друзьями. Никаких обид, никаких конфликтов. Всё по-хорошему.
Лидия взяла бумаги. Текст был напечатан мелким шрифтом, юридическим языком, с множеством оборотов и ссылок на статьи закона. Но суть была ясна с первых строк: она добровольно отказывалась от части наследства в пользу тёти Веры и Игоря. Дом предлагалось продать, а деньги разделить на три равные части. Земельный участок — тоже.
Лидия медленно перечитала документ ещё раз. В нём даже была указана примерная стоимость имущества и расчёт долей. Кто-то очень постарался. Наняли юриста, потратили деньги на составление бумаг. Всё это было сделано до встречи, до разговора. Они были уверены, что Лидия согласится. Просто придёт и подпишет.
— Это что, шутка? — Лидия подняла взгляд на родственников.
— Какая шутка? — Игорь усмехнулся, и в этой усмешке читалось столько самодовольства, что Лидии захотелось швырнуть эти бумаги ему в лицо. — Нормальное решение. Взрослое. Дядя Толя был не только твоим отцом, он был братом для мамы, дядей для меня. Справедливо, чтобы каждый получил своё. Или ты считаешь себя выше нас?
— Справедливо? — Лидия почувствовала, как внутри разгорается злость, которую она сдерживала всю эту неделю, все эти месяцы после смерти отца. Злость на них, на их наглость, на то, что они вообще посмели прийти сюда с этими требованиями. — Где вы были, когда отцу было плохо? Где была эта справедливость, когда я одна возила его по врачам, потому что скорая опаздывала на три часа? Когда сидела ночами, потому что он не мог уснуть от боли, и мне приходилось читать ему вслух, чтобы он хоть как-то отвлёкся? Когда продавала свою машину, чтобы оплатить курс реабилитации, который стоил как полгода моей зарплаты?
— Лида, не надо истерики, — Вера поморщилась, словно от неприятного запаха, и отвернулась к окну. — Мы все понимаем, что тебе было тяжело. Никто этого не отрицает. Но это не повод забирать всё себе. Толя был моим братом. Мы росли вместе, я его любила. И у меня есть право на часть того, что он оставил.
— Я ничего не забираю! — голос Лидии зазвенел так, что даже нотариус вздрогнул за своим столом. — Это отец решил! Он составил завещание, когда был жив и здоров! Он сам, своей рукой подписал эти бумаги! Вы вообще понимаете, что такое завещание? Это последняя воля человека! Его право распорядиться своим имуществом так, как он считает нужным!
— Но он не подумал о нас, — тихо сказала Вера, и в её голосе прозвучала обида. Настоящая или наигранная — Лидия уже не могла разобрать. — Мы ведь тоже его семья.
— Если бы он хотел, чтобы вы что-то получили, он бы указал это в завещании, — Лидия сложила бумаги и положила их обратно на стол. — У него было время. Два года после первого инсульта. Он мог переписать завещание сто раз, мог разделить всё как угодно. Но он этого не сделал. Потому что знал, что делает.
Нотариус, сидевший за своим столом и до этого старавшийся держаться в стороне от семейных разборок, откашлялся. Он снял очки, протер их белым платком, который достал из кармана пиджака, и надел обратно.
— Простите, что вмешиваюсь, — он говорил медленно, тщательно подбирая слова, как человек, который за много лет работы насмотрелся на подобные сцены. — Но я обязан прояснить некоторые юридические моменты. Завещание, составленное Анатолием Петровичем Лебедевым, действительно имеет полную юридическую силу. Оно было составлено в полном соответствии со всеми требованиями Гражданского кодекса Российской Федерации.
Наследодатель был дееспособен на момент составления документа, что подтверждено медицинскими справками и заключением психиатра. У присутствующих здесь лиц, — он кивнул в сторону Веры и Игоря, — нет права на обязательную долю в наследстве, так как они не являются нетрудоспособными иждивенцами наследодателя, не достигли пенсионного возраста и не имеют инвалидности.
— То есть вы хотите сказать, что мы вообще ничего не получим? — Игорь выпрямился на стуле, и его лицо налилось краской. Шея покрылась красными пятнами, на лбу выступили капли пота. — Просто так? Нам откажут, и всё?
— Я хочу сказать, — терпеливо, как учитель нерадивому ученику, продолжил нотариус, — что по закону всё имущество покойного Анатолия Петровича переходит к его дочери, Лидии Анатольевне Лебедевой, в полном объёме. Если она, конечно, не примет добровольное решение о перераспределении наследства. Но это именно добровольное решение. Никто не вправе её к этому принудить.
— Вот! — Вера схватилась за эти слова, как утопающий за спасательный круг. Глаза её загорелись надеждой. — Добровольное решение! Слышишь, Лида? Милая моя, мы же не чужие люди. Мы семья. Подумай о нас. О том, что дядя Толя, наверное, хотел бы, чтобы мы жили дружно, не ссорились из-за денег и имущества. Он был добрым человеком. Разве он одобрил бы такой конфликт?
Лидия молчала. Она смотрела на тётю и вдруг увидела её как будто впервые. Вера всегда казалась ей доброй, мягкой женщиной, которая печёт пироги по праздникам и дарит вязаные носки на Новый год. Но сейчас, в этом тусклом кабинете, под холодным светом люминесцентной лампы, которая гудела над головой, Лидия видела совсем другого человека. Человека, который пришёл за деньгами. Который придумал себе оправдание, нарядил свою жадность в красивые слова о семье и справедливости, и теперь пытался выдавить из неё то, на что не имел никакого права.
— Отец не хотел бы, чтобы вы получили хоть что-то, — спокойно, без эмоций, сказала Лидия. Она произносила эти слова медленно, давая каждому слову вес. — Иначе он написал бы это в завещании. У него было достаточно времени. Он думал. Он принял решение. Осознанное, взвешенное решение.
— Ты эгоистка, — процедил Игорь сквозь зубы. Его рука, лежавшая на подлокотнике кресла, сжалась в кулак. — Думаешь только о себе. О своей выгоде. Тебе плевать на семью.
— А ты думаешь о ком? — Лидия посмотрела на него в упор, не отводя взгляда. — О справедливости? О памяти дяди? Или о том, что дом в центре города можно продать за хорошие деньги и купить себе новую машину? Или вложить в бизнес? Или съездить на курорт?
Игорь вскочил со стула так резко, что тот откатился назад и ударился о стену.
— Да ты вообще! — он сделал шаг к Лидии, нависая над ней, пытаясь запугать. Но Вера схватила его за руку, вцепившись пальцами в рукав кожаной куртки.
— Игорёк, успокойся. Сядь. Не надо, — она дёргала его за руку, но он не слушал.
— Я не буду сидеть! — он вырвал руку. — Она здесь строит из себя жертву, бедную сиротку, а сама хапнула всё! Дом, земля — всё себе! Думаешь, мы так просто отступим? Думаешь, у нас нет вариантов?
— А какие у вас варианты? — Лидия встала. Она была на голову ниже Игоря, хрупкая, в простом сером свитере и джинсах, но сейчас в её глазах было столько холодной решимости, что он невольно отступил на шаг. — Пойдёте в суд?
Попробуйте. Оспорите завещание. Только предупреждаю: у меня есть все медицинские справки, заключения врачей, свидетельские показания соседей и знакомых отца. Отец был в ясном уме до последнего дня. А ваши попытки давить на меня, манипулировать, шантажировать — я всё запомню. И расскажу судье, если до этого дойдёт. С удовольствием расскажу.
— Лида, зачем ты так? — Вера снова заговорила мягко, но теперь в её голосе слышалась откровенная фальшь, наигранность. Она даже не пыталась больше скрывать своё раздражение. — Мы же не враги. Мы просто хотим, чтобы всё было честно. Ты молодая, здоровая, ты ещё заработаешь, построишь карьеру. А мне скоро на пенсию, доход маленький. У Игоря семья, двое детей, кредиты. Неужели тебе не жалко нас? Неужели ты такая чёрствая?
Лидия усмехнулась. Жалко. Как же удобно — апеллировать к жалости, к совести, к человечности, когда не получается взять нахрапом.
— Тётя Вера, вы хотите, чтобы я пожалела вас? Хорошо. Я пожалею. Мне жаль, что вы не были рядом с отцом. Что не знали, каким он был сильным человеком. Что упустили шанс попрощаться с ним по-настоящему, а не формально, на похоронах. Но подписывать ваши бумаги я не буду. Никогда.
— Значит, война? — Игорь снова сел, но его руки были сжаты в кулаки, костяшки пальцев побелели. — Ты сама выбираешь войну?
— Нет, — Лидия покачала головой. — Это не война. Война — это когда две стороны сражаются за что-то спорное. А здесь нет ничего спорного. Это просто завещание. Отец составил его при жизни. Он имел полное право распоряжаться своим имуществом. И я уважаю его решение. Только и всего.
— Ты пожалеешь об этом, — прошипел Игорь, вставая. — Все в семье узнают, какая ты на самом деле. Алчная, эгоистичная. Мы расскажем всем, как ты обобрала родственников, оставила нас ни с чем.
— Пусть узнают, — Лидия пожала плечами, и это равнодушие вывело Игоря из себя больше, чем любой крик. — Я ничего плохого не сделала. Просто приняла наследство, которое мне законно оставил отец. А вы пришли сюда с готовыми документами, с требованиями и давлением. Так кто из нас должен жалеть о своих поступках?
Тётя Вера встала, стараясь сохранить остатки достоинства. Она забрала со стола свои бумаги, аккуратно сложила их и сунула обратно в сумку. Движения были резкими, злыми.
— Ты сама выбрала этот путь, — холодно сказала она, застёгивая сумку. — Больше не рассчитывай на нашу помощь. Вообще. Ни в чём. Ты для нас больше не существуешь.
— Я и не рассчитывала, — спокойно ответила Лидия. — Никогда не рассчитывала.
Вера и Игорь вышли из кабинета, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла в окнах. Нотариус вздохнул, снял очки и положил их на стол.
— Неприятная ситуация, — сказал он усталым голосом человека, который видел слишком много подобных сцен. — Но вы поступили правильно. Если бы вы подписали это соглашение под давлением, под влиянием эмоций или чувства вины, потом могли бы горько пожалеть. Наследство — это не только имущество. Это память, это воля покойного. И её нужно уважать.
— Я и так жалею, — тихо произнесла Лидия, опускаясь обратно на стул. Ноги вдруг стали ватными, руки тряслись. Только сейчас, когда адреналин схлынул, она почувствовала, как вымотал её этот разговор. — Жалею, что они такие. Что я вообще надеялась на понимание, на человечность. Что думала, будто семья — это что-то большее, чем просто общая фамилия.
— Наследство часто показывает людей с самой неожиданной стороны, — философски заметил нотариус, доставая из ящика стола новую папку. — За мою практику я насмотрелся всякого. Родные братья становились врагами. Любящие дети превращались в хищников. Деньги и имущество — они как лакмусовая бумажка. Проявляют истинную сущность человека. Но закон на вашей стороне. Завещание — это воля покойного. И никто не вправе её изменить без вашего согласия. Запомните это.
Лидия кивнула. Она взяла свою папку с документами, сунула её в сумку и медленно встала.
— Спасибо, — сказала она нотариусу. — За всё. За терпение. За поддержку.
— Удачи вам, — он пожал ей руку. — И держитесь. Впереди ещё много формальностей, но самое трудное позади.
Лидия вышла из кабинета. Коридор был пустым, тускло освещённым. Где-то наверху скрипела дверь, доносились приглушённые голоса. Она медленно спустилась по лестнице, держась за перила, и вышла на улицу.
На улице всё ещё моросил дождь. Мелкий, холодный, октябрьский. Лидия открыла зонт и медленно пошла к остановке. Ноги несли её автоматически, мимо знакомых домов, мимо парка, где она гуляла с отцом в последнее лето его жизни.
Внутри было пусто. Не от облегчения, не от радости победы. Просто пусто, как выжженное поле. Она выиграла эту битву, отстояла своё право на наследство, но почему-то не чувствовала себя победительницей. Отец оставил ей дом. Дом, в котором она выросла. Дом, где прошло её детство, где каждый угол хранил память о чём-то важном. Первый день в школе. Выпускной. Её первая любовь, которую она привела познакомиться с родителями. Мама, которой уже много лет нет, но которая всё ещё живёт в этих стенах, в скрипе половиц, в запахе яблочного пирога, который до сих пор стоит в воздухе, хотя уже никто его не печёт.
И этот дом стоил для неё гораздо больше, чем любые деньги. Это было не просто имущество. Это была её жизнь, её корни, её опора.
Но родственники этого не понимали. Для них это была просто недвижимость, которую можно оценить, продать и разделить. Они не видели в этих стенах память. Не чувствовали присутствия отца в каждом углу, в каждой фотографии на стене, в старом кресле у окна, где он любил сидеть по вечерам с книгой. Они видели только цифры, только свою выгоду, только упущенную возможность получить деньги.
Лидия села в автобус и прислонилась лбом к холодному стеклу. Дождь барабанил по крыше, и этот монотонный стук успокаивал, убаюкивал. Она закрыла глаза и подумала о том, что отец, наверное, знал, что так будет. Знал, что после его смерти начнутся разборки, претензии, попытки оспорить его волю. И именно поэтому составил завещание. Чтобы защитить её. Чтобы она не осталась ни с чем, чтобы не пришлось делить дом с людьми, которые никогда не были частью этой семьи по-настоящему.
— Спасибо, пап, — прошептала она в пустоту автобуса, и слёзы покатились по щекам.
А за окном продолжал идти дождь, смывая с города всё лишнее, всю грязь, оставляя только самое важное. Так же, как и завещание отца оставило только самое важное — его решение, его волю, его любовь к дочери, которая не нуждалась в подписях под чужими бумагами и не зависела от согласия людей, которых он давно вычеркнул из своей жизни.
Когда документ составлен по закону, когда в нём прописана чёткая воля человека, никакие давление и уговоры, никакие манипуляции и шантаж не имеют силы. Подпись появляется только по воле наследника. И Лидия знала: она никогда не предаст память отца ради тех, кто пришёл только тогда, когда запахло деньгами.
