Суббота начиналась с привычного ритуала, отработанного годами.
Андрей стоял у распахнутого багажника своего внедорожника, аккуратно укладывая пустые холщовые мешки поверх ящика с инструментами. Его сутулая спина в старой ветровке выражала вселенскую скорбь и готовность к тяжелому труду на благо родительницы.
— Лен, ну я погнал, не скучай тут без меня. — Он даже не обернулся, проверяя замки на сумке. — У мамы забор совсем завалился, надо столбы менять, да и окучивать пора, пока дожди не зарядили.
Я стояла у окна, сжимая в руке чашку с горячим напитком так сильно, что пальцам стало больно.
— Конечно, поезжай, святое дело. — Мой голос звучал ровно, как гул работающего холодильника. — Маме привет передавай, пусть бережет себя.
Он торопливо кивнул, захлопнул багажник, и через минуту его машина скрылась за поворотом дачного поселка. Вот уже пять лет он каждые выходные уезжает «копать картошку» к матери в деревню Сосновка.
В любой сезон, в любую погоду он срывается туда, изображая примерного сына и героя труда.
Я поставила чашку на стол, когда в прихожей требовательно зазвонил мобильный телефон. На экране высветилось имя моей давней подруги Натальи, которая уже вечность работала в паспортном столе.
— Ленка, ты просила пробить данные по свекрови для оформления той субсидии, помнишь? — Голос Наташи был странным, сбивчивым, будто она бежала. — Слушай, я перепроверила три раза по всем реестрам, база врать не может.
— Что там, долги по налогам всплыли? — Я равнодушно перебирала счета за электричество, не ожидая подвоха.
— Лен… Твоя свекровь, Зинаида Петровна, умерла пять лет назад, свидетельство выписано в мае девятнадцатого.
Пол под ногами качнулся, словно палуба катера в шторм, и мне пришлось ухватиться за спинку стула.
— Как умерла? — Вопрос вырвался сам собой, глупый и бессмысленный в своей наивности. — Андрей же к ней едет прямо сейчас, везет лекарства и продукты.
— Не знаю, что и кому он там возит, подруга. — Наташа говорила жестко, отсекая мои иллюзии. — Но по адресу в деревне Сосновка теперь прописана некая Грачева Полина, двадцать пять лет, и трое несовершеннолетних детей.
В ушах зашумело, кровь прилила к лицу, но я заставила себя дышать ровно. Молодая женщина, двадцать пять лет, и сразу трое детей?
Он пять лет скрывает смерть матери, чтобы содержать вторую семью на стороне?
Я посмотрела на ключи от своей машины, лежащие на тумбочке в прихожей. Ярости не было, было чувство, будто меня с размаху окунули в ледяную прорубь.
Берегись, мичуринец, я еду помогать с урожаем.
Дорога до Сосновки заняла два часа, которые я провела в полном вакууме, не включая радио. В голове крутилась одна и та же картинка: ухоженный домик, гамак в саду и длинноногая девица, подающая моему мужу запотевший бокал.
Я ожидала увидеть идиллию, любовное гнездышко, построенное на моих нервах и нашем семейном бюджете.
Реальность ударила по перепонкам, стоило мне заглушить мотор у знакомых зеленых ворот. Это был не дом отдыха, это был филиал сумасшедшего дома.
Забор действительно был новый, высокий, из дорогого профнастила, но за ним не было слышно ни птиц, ни шелеста листвы. Оттуда доносился многоголосый, непрерывный, вибрирующий вой, от которого сводило зубы.
Я дернула калитку, но она оказалась заперта изнутри.
Обошла участок со стороны старого сада, где крапива и лопухи стояли по пояс. Никакой картошки, никаких грядок и парников здесь не было и в помине. Только вытоптанный до земли газон и горы разноцветного пластика — сломанные игрушки, детали конструктора, какие-то ванночки.
Я подобралась к окну веранды, стекло которой мелко вибрировало от шума.
Внутри горел яркий, беспощадный свет, освещающий каждый угол разгромленной комнаты. Посреди помещения, заваленного вещами так, что пола не было видно, стояла девушка.
Она совсем не походила на роковую разлучницу или хищницу, охотящуюся за чужими мужьями. Это была изможденная тень в грязном халате, с серыми кругами под глазами и спутанными в колтун волосами.
Вокруг нее, как стая маленьких пираний, ползали трое годовалых карапузов, совершенно одинаковых с лица.
Они орали так, что у меня заложило уши даже через двойной стеклопакет.
Девушка прижимала к уху телефон и кричала, пытаясь перекрыть этот ультразвук:
— Папа! Ну ты где, ты обещал быть час назад! Они все трое обделались одновременно, я больше не могу! Вези смесь и салфетки, у нас все кончилось, папа, быстрее!
«Папа?»
Пазл в моей голове щелкнул, складываясь в совершенно иную, неожиданную картину. Значит, не любовник и не герой-любовник.
Значит, «папик» поневоле, благодетель, скрывающий грехи молодости.
К воротам подъехал знакомый внедорожник, шурша шинами по гравию. Я отступила в тень разросшегося куста жасмина, чтобы не быть замеченной раньше времени.
Рука нащупала у стены сарая черенок лопаты — старой, с облупившейся краской.
Андрей вышел из машины, и вид у него был бесконечно далекий от романтического. В обеих руках он тащил огромные, промышленные упаковки подгузников, а на плече висела сумка, набитая банками с детским питанием.
Он выглядел как вьючное животное, загнанное до полусмерти, но покорно бредущее вперед. Калитка звякнула, он вошел во двор, едва не споткнувшись о брошенную трехколесную каталку.
— Поля, я приехал! — крикнул он с обреченностью приговоренного к каторге.
Я вышла из своего укрытия, перехватывая лопату поудобнее.
— Ну здравствуй, агроном.
Андрей дернулся всем телом, будто получил разряд током, и упаковка подгузников с чавкающим звуком шлепнулась в осеннюю грязь.
— Лена?! — Его глаза расширились, став похожими на два белых блюдца.
— Она самая, приехала помочь тебе с тяжелой работой. Я смотрю, урожай у тебя в этом году удался на славу, сразу в тройном объеме? — Я кивнула на окно, откуда доносился несмолкаемый рев. — И мама как-то подозрительно помолодела и изменилась в лице.
— Лена, это не то, что ты думаешь, дай мне все объяснить! — Андрей попятился, выставив перед собой свободную руку. — Убери лопату, пожалуйста!
— Пять лет, Андрей, ты врал мне глядя в глаза. — Мой голос был тихим, но он каким-то чудом перекрыл даже детский плач. — Ты пять лет хоронишь живую мать в своих рассказах, чтобы ездить сюда?
На крыльцо выскочила та самая Полина, держа в одной руке ребенка, а в другой — свернутую грязную пеленку.
— Папа! Кто это?! — Она визжала на грани истерики. — Это твоя жена? Та самая мегера, про которую ты рассказывал, которая шагу ступить не дает?!
— Мегера?!
Я сделала медленный шаг вперед, наслаждаясь моментом. Андрей вжался спиной в металлический забор, понимая, что бежать некуда.
— Ну все, дорогие мои. Сейчас я вам устрою генеральную прополку, мало не покажется.
— Лена, стой, не трогай ее! — заорал муж, закрывая собой девицу. — Это моя дочь!
Я замерла на месте, чувствуя, как черенок лопаты холодит ладонь.
— Какая дочь, Андрей? У нас один сын, Денис, и ему двадцать лет.
— Это… это было до тебя, до нашей свадьбы, ошибка молодости. — Андрей тараторил, глотая слова, пот катился по его лицу крупными каплями. — Я сам не знал, клянусь, мама перед смертью призналась и адрес дала.
Он тяжело дышал, как после марафонского забега, вытирая лоб рукавом.
— Я приехал тогда, пять лет назад, когда мамы не стало. А тут Полина, совсем одна, мать ее тоже умерла, жила в развалюхе. Я пожалел, начал помогать, дом вот построил, забор поставил, пока она училась.
Полина на крыльце вдруг перестала визжать и громко, навзрыд разрыдалась, размазывая тушь по щекам.
— А год назад этот… ухажер ее сбежал, как только узнал про тройню. — Андрей махнул рукой в сторону дома. — Лена, я не мог их бросить, они бы с голоду умерли! Тройня — это ад, я приезжаю, чтобы она хоть поспать могла три часа!
— Я бы сдохла без него! — выла Полина, прижимая к себе ребенка. — Он тут не отдыхает! Он полы моет, памперсы меняет, качает их ночами, пока спина не отвалится!
Я смотрела на мужа, на его посеревшее лицо, на мешки под глазами и трясущиеся руки.
— То есть… — Я медленно опустила лопату на землю. — Ты все выходные не с любовницей прохлаждаешься, а меняешь памперсы трем младенцам?
— Да! — Голос Андрея сорвался на фальцет. — Лена, это каторга, я мечтаю на работу в понедельник пойти, чтобы просто посидеть в кресле! Но это же кровь родная, внуки мои.
Он замолчал, виновато опустив голову, ожидая приговора.
Я перевела взгляд на орущих детей, на бледную, изможденную Полину, которая едва держалась на ногах от усталости. Подозрений в измене больше не было, пришло странное, холодное понимание ситуации.
Он не предатель в том грязном смысле, который я себе нарисовала. Он просто трус и слабак, который взвалил на себя непосильную ношу и тащит ее тайком.
— Значит, строгая я? Мегера, которой нельзя правду сказать? — переспросила я ледяным тоном.
Я уверенно подошла к Полине, которая испуганно отшатнулась к стене. Забрала у нее из рук орущего младенца — тяжелого, горячего мальчишку.
Привычно прижала его к плечу, похлопала по спинке, и ребенок, удивившись смене рук, затих.
— Ну что, дед Андрей. Поздравляю, ты попал по-крупному.
— В смысле? — Муж отлип от забора, часто моргая. — Ты… ты подаешь на развод?
— Еще чего не хватало. — Я фыркнула, поправляя ползунки на малыше. — Развод — это слишком легкий выход для тебя, и слишком накладный для меня.
Я повернулась к Полине, глядя ей прямо в заплаканные глаза.
— Так, милочка. Ребенка быстро в манеж. Сама марш в душ и спать, четыре часа тебя пушками не разбудить.
Девушка хлопнула глазами, не веря своему внезапному счастью.
— А вы?..
— А я вступаю в права бабушки, временно исполняющей обязанности.
Я посмотрела на мужа, который все еще стоял столбом посреди двора.
— Вали на кухню, Андрей. Смесь грей, и чтобы вода была ровно тридцать семь градусов.
— А ты? — с робкой надеждой спросил он, поднимая упавшие памперсы.
— А я сейчас позвоню нашему сыну Денису, он как раз просил денег на новый игровой компьютер. Пусть приезжает, будет «копать картошку» вместе с тобой, полезно для моторики.
Андрей побледнел еще сильнее, представив эту встречу.
— Лен, может не надо Дениса впутывать?
— Надо, Федя, надо. — Жестко отрезала я. — И кстати, Андрей, слушай внимательно.
— Что?
— Раз уж ты теперь официально многодетный дед, я забираю твою зарплатную карту в свое полное распоряжение.
— Зачем? — пискнул он.
— Детям нужны нормальные кроватки и тройная коляска, а не этот хлам с рынка. А мне — компенсация за моральный ущерб и потраченные нервы. Я давно хотела шубу и неделю в санатории, в полном одиночестве и покое.
Я качнула засыпающего ребенка.
— А вы тут… копайте, пока солнце высоко. И чтобы к моему возвращению из отпуска огород был реально вскопан. Иначе я расскажу всем твоим друзьям в бане, что ты не крутой бизнесмен, а главная нянька района.
Андрей покорно подхватил сумки и поплелся в дом, согнувшись под тяжестью своей двойной жизни.
Я вдохнула осенний воздух, который пах не костром и листьями, а детской присыпкой и скисшим молоком.
Теперь этот хаос стал управляемым, и пульт управления находился в моих руках.
Через месяц я сидела на веранде своего дома, кутаясь в новую норковую шубу, несмотря на плюсовую температуру. Телефон пискнул, пришло сообщение от банка о поступлении средств с карты мужа.
Следом пришло фото: Андрей и Денис, грязные, но довольные, катят перед собой огромную трехместную коляску.
Я улыбнулась и отпила горячий кофе. У каждого в этой жизни должен быть свой крест, и Андрей свой, кажется, наконец-то полюбил.
