Звук захлопнувшейся входной двери прозвучал в пустой прихожей, словно выстрел стартового пистолета, возвещающий начало новой жизни.
Последний гость, сутулый коллега Вити из планового отдела, наконец-то ушел, неловко шаркая стоптанными ботинками и бормоча соболезнования.
Галина Иванова прислонилась спиной к дверному косяку, чувствуя, как гудят отекшие ноги, а туфли, купленные специально для похорон, превратились в колодки.
Тридцать лет брака только что официально завершились поминальным обедом.
Гора грязной посуды на кухне казалась Эверестом, который ей предстояло покорить в одиночку, но сил не было даже на то, чтобы снять пальто.
— Ну что, Галь, все разошлись? — голос сестры донесся из кухни громко, слишком витально для такого дня.
Людмила Ивановна сидела за столом, царственно отставив мизинец, и доедала бутерброд с красной рыбой.
Траурная шляпка с вуалью сидела на ней кокетливо, словно она пришла не на прощание с зятем, а на премьеру скандальной пьесы, где ей отведена главная ложа.
Ей было пятьдесят восемь, но вела она себя так, будто мир всё ещё должен ей корону конкурса красоты «Мисс Заводской район 1986» и пожизненное содержание.
— Не начинай, Люда, прошу тебя, — Галина прошла в кухню, машинально начав собирать тарелки со стола. — Витя был хорошим человеком, тихим, скромным.
— Скучным он был, Галя, скучным до зубовного скрежета, как его квартальные отчеты, — Людмила отряхнула невидимую пылинку с рукава своего бархатного платья. — И странным.
Галина замерла с стопкой тарелок в руках, глядя на темное окно, за которым шумел проспект.
Странность была, и отрицать это было бы глупо.
Одна, но огромная, занимающая добрую часть их «трешки» — его кабинет.
Комната в конце коридора, которая всегда была заперта на два оборота, словно там хранились государственные тайны или ядерная кнопка.
Витя, тихий, лысеющий Витя, который мухи не обидит и всегда уступал место в трамвае, превращался в натурального цербера, стоило кому-то подойти к этой дубовой двери.
«Там мой дзен, Галочка, моё личное пространство для медитации и цифр, не нарушай, иначе я за себя не ручаюсь, у меня давление».
И она не нарушала, потому что мир в семье был важнее любопытства.
Тридцать лет она ходила на цыпочках мимо, вытирая пыль только с бронзовой ручки двери, и даже не пыталась подглядывать в замочную скважину.
— Ключи-то нашла? — Людмила кивнула на связку, лежащую на подоконнике рядом с недопитой бутылкой водки.
— Нашла, в кармане его выходного пиджака, когда в химчистку собирала еще месяц назад, но не трогала.
— Так чего мы ждем? — глаза сестры загорелись хищным, недобрым блеском, она даже подалась вперед всем корпусом. — Вдруг он там валюту прятал? Или коллекцию журналов для взрослых? Или, может, он вообще маньяк был, а, Галь? «Синяя Борода» нашего ЖЭКа!
— Люда, имей совесть! Человек еще и девяти дней не там…
— Да брось ты эти сантименты, мы взрослые женщины! — Людмила встала, поправила вуаль, глядясь в отражение чайника. — Ты же сама умираешь от любопытства, я же вижу по твоим бегающим глазам.
Сестра подошла ближе, обдав Галину волной тяжелых, сладких духов.
— Всю жизнь терпела, унижалась, спрашивала разрешения войти в собственную комнату в собственной квартире. Хватит быть тряпкой, Галина. Идем.
Галина посмотрела на связку ключей, металл тускло блестел в желтом свете лампы.
Обида, которую она давила в себе годами, утрамбовывая поглубже, вдруг подняла голову.
Ведь правда, это ее квартира, доставшаяся от родителей, и она имела полное право знать.
Она платила за свет, который он жег там ночами напролет, она стирала шторы, которые висели на окнах, но которые она никогда не видела изнутри.
Я имею право знать, с кем жила.
Галина решительно вытерла мокрые руки о передник, взяла тяжелую связку ключей и пошла по длинному коридору.
Людмила семенила следом, нетерпеливо цокая каблуками по паркету, как охотничья собака, учуявшая добычу.
У двери кабинета воздух был спертым, пахло старой бумагой и чем-то неуловимо горьким, лекарственным.
— Давай, Галя, не трусь, открывай уже, — шипела сестра ей в затылок. — Сейчас мы узнаем все тайны мадридского двора нашего бухгалтера.
Ключ вошел в скважину туго, с неприятным скрежетом.
Первый оборот дался с трудом, механизм сопротивлялся, словно жалуясь на вторжение хозяйки.
Второй замок поддался легче, щелкнув сухим металлическим звуком.
Галина положила дрожащую ладонь на холодную ручку и глубоко вздохнула.
Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
Что там? Другая семья на фото? Деньги, украденные из кассы предприятия?
Или просто пустота и пыль, как и в их отношениях последние десять лет?
Она нажала на ручку, и дверь, тяжелая, массивная, медленно поползла внутрь.
Из темноты пахнуло затхлостью и застарелым табачным дымом.
— Свет, Галя, свет включай! — командовала за спиной Людмила, толкая сестру в плечо.
Галина нащупала выключатель и щелкнула клавишей.
Старая пятирожковая люстра под потолком вспыхнула, озаряя пространство желтоватым светом.
Галина ахнула и прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать.
Людмила, стоявшая за её плечом, подавилась воздухом и замерла.
Это был не кабинет бухгалтера.
Это было самое настоящее святилище, храм, воздвигнутый безумцем.
Все стены, абсолютно все четыре стены, от плинтуса до самого потолка, были плотно оклеены фотографиями.
И на каждой из этих тысяч фотографий была Людмила.
Вот Людмила молодая, в том самом дефицитном платье в горошек, смеется, запрокинув голову на первомайской демонстрации.
Вот Людмила на даче, в слишком открытом купальнике, жадно ест арбуз, розовый сок течет по подбородку.
Вот Людмила орет на кого-то по телефону, лицо перекошено злобой, рука рубит воздух.
Людмила красит губы в яркий алый цвет.
Людмила примеряет чужую шубу в гостях.
Людмила запихивает в рот пирожное «Корзиночка», широко открыв рот.
Снимки были везде, они перекрывали друг друга, создавая пестрый, пугающий, безумный ковер.
Некоторые были черно-белые, старые, уже пожелтевшие от времени.
Другие — свежие, яркие, распечатанные на цветном принтере, совсем недавние.
— Господи помилуй… — прошептала Галина, чувствуя, как ватные ноги подкашиваются.
Тридцать лет жизни.
Все эти тридцать лет, пока она варила ему супы, гладила рубашки и слушала его бубнеж про баланс и дебет, он смотрел на них.
На эти стены, на это лицо, на её сестру.
— Он любил тебя… — голос Галины дрогнул и сорвался на сип. — Он все эти годы любил тебя, Люда.
В комнате повисло тяжелое напряжение, нарушаемое лишь гулом проезжающего за окном грузовика.
Галина ждала, что сестра сейчас смутится, испугается, начнет оправдываться.
Но Людмила молчала, и эта пауза затягивалась.
Галина медленно обернулась.
На лице сестры, вместо шока, медленно расцветала улыбка.
Хищная, торжествующая, абсолютно самодовольная улыбка победительницы.
Она вошла в комнату, как полноправная хозяйка, ступая по старому ковру уверенным шагом.
— Я знала! — выдохнула Людмила с восторгом, оглядываясь по сторонам, словно в зеркальной комнате. — Я всегда это чувствовала, Галька!
Она подошла к стене, провела пальцем с идеальным маникюром по своему портрету двадцатилетней давности.
— Галя, ты только посмотри на этот размах! Это же алтарь! Настоящий алтарь любви ко мне!
Людмила развернулась к сестре, её глаза сияли ярче пыльной люстры.
— Прости, Галочка, но против природы не попрешь, харизма — это страшная сила, её не спрячешь.
Она картинно вздохнула, прижав руку к груди.
— Бедный Витька! Как же он страдал, бедняга! Жил с тобой из жалости, из долга порядочного человека, а сам… сам сох по мне все эти годы!
Галине стало физически тошно, к горлу подкатил ком.
Ей захотелось выбежать отсюда, захлопнуть дверь, заколотить её досками крест-накрест.
Вся моя жизнь оказалась дешевой декорацией.
— Он снимал меня везде, каждый шаг ловил! — продолжала ворковать Людмила, переходя от фото к фото, как на выставке. — Смотри, это мы на шашлыках у Петровых в девяносто восьмом, я тогда еще похудела. А это свадьба Ленки! Я и не видела, что он меня фоткает, вот хитрец. Настоящий папарацци любви!
Сестра кружилась по комнате, купаясь в этом безумном внимании мертвеца, впитывая его каждой клеточкой.
Её эго, и без того огромное, теперь раздулось до размеров вселенной и заполнило собой всё душное пространство кабинета.
Галина бессильно опустилась на старое продавленное кресло у стола.
В спину впилась лопнувшая пружина, возвращая её в реальность.
Витя, её тихий, надежный, предсказуемый Витя, был просто одержимым.
А она была ширмой, удобной, теплой бытовой ширмой.
— Посмотри на этот масштаб! — не унималась Людмила. — Галя, ты должна гордиться, твой муж был ценителем истинной, роковой красоты!
Людмила подошла к массивному письменному столу, заваленному бумагами и папками.
Над столом висел огромный плакат — увеличенное фото Людмилы, где она со скалкой в руке отчитывает какого-то рабочего на даче.
Лицо красное, рот открыт в крике, глаза выпучены, на шее вздулись вены.
— Ну, тут я, конечно, не очень вышла, ракурс неудачный, — поморщилась Людмила, поправляя прическу. — Но какая эмоция! Какая страсть и огонь! Видимо, ему нравилось, когда я злюсь и доминирую. Ох, мужчины, вечные мазохисты…
Галина подняла глаза, пытаясь сфокусировать взгляд.
Её внимание зацепилось за странные детали, которые она не заметила сразу из-за шока.
Многие фотографии были исписаны прямо по глянцу.
Надписи были сделаны красным жирным маркером, размашисто и грубо.
К другим снимкам были приклеены желтые стикеры с какими-то заметками, стрелочками и кружочками.
Это совсем не было похоже на алтарь влюбленного романтика.
Влюбленные пишут «Любимая», «Богиня», рисуют сердечки и пишут даты встреч.
Здесь же было что-то другое, что-то аналитическое и холодное.
Галина встала, ноги были ватными, но она заставила себя подойти к стене вплотную.
В нос ударил резкий запах старого клея и пыли.
Она прищурилась, вчитываясь в надпись на фото, где Людмила ела куриную ножку, держа её двумя руками и испачкавшись жиром до ушей.
— Люда, погоди… — тихо сказала Галина, чувствуя, как холодок пробегает по спине.
— Что такое? — сестра любовалась своим отражением в темном оконном стекле.
— А что тут написано? Вот тут, на желтом стикере?
— Где? — Людмила неохотно подошла ближе, не желая отрываться от самолюбования. — Ой, да у него почерк всегда был как у курицы лапой, ничего не разобрать. Наверное, стихи мне посвящал?
Галина резким движением сорвала желтый листок.
— Нет, Люда, это не стихи. Слушай внимательно: «Глава 7. Агриппина пожирает дичь. Важно: детально описать, как жир течет по подбородку, напоминая слюну бешеного бульдога. Взгляд при этом должен быть абсолютно отсутствующим, сфокусированным только на еде, как у хищника».
В комнате повисла звенящая пауза, даже холодильник на кухне затих.
— Чего? — переспросила Людмила, и улыбка начала медленно, как тающий воск, сползать с её лица. — Какого еще бульдога? Ты что выдумываешь?
Галина шагнула к следующему фото.
Людмила на даче, в купальнике, стоит, уперев руки в бока, командуя мужем.
Красным маркером жирно обведен живот и бедра.
Надпись гласила: «Текстура кожи — как у старого дермантинового дивана. Складки на боках назвать ‘спасательными кругами жадности’. Использовать в сцене на пляже в романе ‘Тайна золотого унитаза'».
— Что это за бред? — голос Людмилы взвизгнул, переходя на ультразвук. — Галя, что он там понаписал?! Дай сюда!
Галина почувствовала, как внутри, вместо тупой боли, начинает пузыриться что-то горячее, злое и веселое.
Она метнулась к столу, пока сестра пыталась прочесть надписи на стене.
Там, среди хаоса бухгалтерских бумаг, лежал открытый ноутбук и высокая стопка книг в мягких глянцевых обложках.
Яркие, кричащие цвета, аляповатые картинки.
Названия одно нелепее другого:
«Приключения мегеры: Убить взглядом», «Агриппина и проклятие скидок в супермаркете», «Смерть от маникюра», «Месть в леопардовых лосинах».
Автор: Виктор Скрытный.
Галина взяла верхнюю книгу, руки слегка дрожали.
На обложке была нарисована карикатурная женщина-вамп.
Гротескная, ужасная, но гомерически смешная.
С огромным начесом, в нелепом платье с блестками.
Но черты лица были переданы гениально точно.
Этот хищный нос с горбинкой, эти вечно поджатые узкие губы.
Этот взгляд, которым можно резать стекло и останавливать поезда.
Это была Людмила Ивановна.
Абсолютная, узнаваемая, безжалостно точная копия.
— Люда… — Галина открыла книгу наугад, страницы приятно захрустели. — Тебе стоит присесть, правда.
— Не буду я садиться в этом гадюшнике! — сестра подскочила и выхватила книгу из рук Галины. — Что это за макулатура? Виктор Скрытный? Это псевдоним Витьки? Он что, писателем заделался на старости лет?
Людмила начала читать, поднеся книгу к самым глазам.
Сначала она фыркала, выражая презрение.
Потом её лицо начало краснеть, сливаясь с цветом её помады.
Потом багроветь, становясь похожим на переспелый помидор.
— «…Агриппина вошла в комнату так, словно несла своё грузное тело как драгоценную китайскую вазу династии Мин, хотя окружающие видели лишь старый глиняный горшок с трещиной. Она открыла рот, и звук, вырвавшийся оттуда, напоминал скрежет пенопласта по мокрому стеклу. ‘Где мой чай?!’ — взвизгнула она, и мухи на потолке попадали в обморок от ужаса…»
Людмила с силой швырнула книгу на пол.
— Это… Это про меня?! Он посмел?!
— Похоже на то, и очень точно, — Галина взяла другую книгу из стопки. — Послушай вот это: «Агриппина считала себя королевой красоты, не замечая, что её картонная корона давно съехала на уши, а мантия была сшита из старых кухонных штор, пропахших котлетами».
— Сволочь! — взвизгнула Людмила так, что зазвенели стекла в серванте. — Мерзавец! Он смеялся надо мной! Все эти годы! Он сидел здесь, в этой конуре, кивал мне, улыбался, а сам строчил эти пасквили?!
Она подбежала к стене и начала в исступлении срывать фотографии, царапая их ногтями.
Бумага трещала, клочья летели на пол.
— Я его муза?! Я его богиня?! Да он меня чучелом огородным выставил! На всю страну опозорил!
Галина смотрела на беснующуюся сестру и вдруг поняла, что ей совершенно не хочется плакать.
Ей хочется смеяться, громко, во весь голос, до колик.
Витя, её тихий, мудрый Витя.
Он не изменял ей ни дня.
Он не сходил с ума от любви к другой женщине.
Он просто нашел гениальный способ выживать рядом с этим ураганом токсичности, который представляла собой её старшая сестра и её бесконечные визиты.
Он сублимировал свой гнев.
Он превратил её монструозную натуру в деньги.
Галина села за стол, смахнув пыль рукавом, и открыла ноутбук.
Пароля не было, он знал, что она никогда не войдет без спроса.
На рабочем столе светилась папка «АГРИППИНА — БЕСТСЕЛЛЕРЫ».
И рядом еще одна — «ФИНАНСЫ И ОТЧЕТЫ».
Галина кликнула мышкой, открывая таблицу Excel.
Цифры, бесконечные столбики цифр.
Поступления от крупного издательства, роялти за переиздания всех серий.
Отчисления за аудиокниги, продажа прав на перевод в Польшу, Болгарию и Германию.
Суммы были с шестью нулями, и они были реальными, накопленными годами на счетах.
— Люда, успокойся немедленно, — голос Галины прозвучал неожиданно твердо, с стальными нотками, которых она сама от себя не ожидала.
Она больше не чувствовала себя жертвой обстоятельств.
Вся эта комната, все эти обидные записки — это была не измена и не сумасшествие.
Это была работа.
Тяжелая, вредная работа с высокой степенью психологического риска, за которую полагалась надбавка.
— Успокоиться?! — орала Людмила, пиная носком туфли стопку книг. — Я подам в суд! Я засужу его посмертно! Я найму лучших адвокатов! Это незаконное использование моего светлого образа! Я требую компенсации за моральный ущерб!
— Заткнись, Люда, — спокойно, но весомо сказала Галина.
Людмила поперхнулась воздухом и замерла с открытым ртом.
Она никогда, ни разу в жизни не слышала от младшей сестры этого слова, обычно Галина только кивала и соглашалась.
— Что ты сейчас сказала? — прошептала сестра.
— Я сказала — закрой рот и послушай меня.
Галина развернула ноутбук экраном к сестре.
— Видишь этот файл? Называется «Завещание». Оно официально заверено, копия у нотариуса, я видела квитанцию.
Людмила замерла, тяжело дыша, её леопардовая блузка вздымалась на груди.
— И что там? — прошипела она сквозь зубы. — Все деньги мне? Как музе?
Галина открыла файл, пробежала глазами по строчкам.
— Читаю, — Галина надела очки мужа, которые лежали на столе. — «Я, Виктор Петрович, находясь в здравом уме и твердой памяти (насколько это возможно после тридцати лет плотного общения с моей драгоценной свояченицей), завещаю всё своё имущество, включая права на серию книг «Приключения Агриппины», все банковские счета и авторские отчисления, моей любимой жене, Галине Ивановне».
Галина сделала паузу, глядя на побелевшее лицо сестры.
— «Галочка, прости, что не пускал тебя сюда и врал про бухгалтерию. Я боялся, что ты не оценишь мой специфический юмор, ты ведь у меня добрая душа. Но знай: каждая копейка здесь — это плата за твоё ангельское терпение. Ты — единственная женщина, которую я любил и уважал. А Агриппина… это был просто мой способ не сойти с ума от злости и заработать тебе на безбедную старость, которую ты заслужила».
Галина замолчала, сняла очки.
В груди разливалось тепло, словно она выпила горячего чаю с медом.
Он любил её, по-настоящему.
И он отомстил за неё, изящно и красиво.
За каждое ехидное слово Людмилы, за каждое унижение с детства, за каждое «ты неудачница, Галя, вся в отца».
Он переплавил яд Людмилы в золото для Галины.
Людмила стояла посреди комнаты, окруженная ошметками своих же фотографий, как поверженный генерал.
Её лицо пошло красными некрасивыми пятнами.
— А мне? — спросила она севшим, жалким голосом. — Мне он ничего не оставил? Совсем? Я же… Я же прототип! Без меня не было бы этих миллионов! Это несправедливо!
— Оставил, — Галина прокрутила текст вниз до конца. — Вот, есть постскриптум специально для тебя.
— Читай! — в глазах Людмилы вспыхнула жадная надежда.
— «Моей незабвенной свояченице Людмиле я оставляю эксклюзивное, неотчуждаемое право играть главную роль в будущей экранизации книг об Агриппине. Предварительные переговоры с продюсерами проведены. Главное и жесткое условие правообладателя (то есть меня, а теперь Галины): актриса должна играть без грима и вести себя естественно, как в жизни. Гонорар — стандартная ставка массовки, но зато — всенародная слава, о которой ты так мечтала всю жизнь, Люда».
Людмила открыла рот, закрыла, потом снова открыла, напоминая рыбу на берегу.
— Массовки? — прошептала она с ужасом. — Без грима? Ведьму? Меня?! На всю страну?
Она схватила со стола книгу «Смерть от маникюра», где на обложке героиня ковыряла в носу длинным накладным ногтем со стразами.
— Я не буду в этом участвовать! Никогда! Это позор!
— Будешь, — Галина спокойно закрыла крышку ноутбука.
Она встала, подошла к бару, который был искусно замаскирован под старинный глобус.
Открыла его, внутри блестело стекло.
Там стояла бутылка очень дорогого коллекционного коньяка, который Витя берег для особого случая.
Видимо, случай настал.
Галина достала два пузатых бокала.
— Ты будешь в этом участвовать, Люда, потому что ты тщеславна до мозга костей. Ты не упустишь шанс попасть в телевизор, даже в роли кикиморы болотной. И ты будешь играть бесплатно или за копейки, потому что права теперь у меня, и условия диктую я.
Она налила себе коньяка, жидкость маслянисто плеснула о стенки.
Плеснула немного и сестре.
— Галя, ты… ты изменилась, — Людмила смотрела на нее с опаской, словно видела впервые. — Ты стала… жесткой, как он.
— Я стала богатой, Люда. И свободной от твоего мнения.
Галина сделала глоток, коньяк обжег горло приятным, благородным огнем.
Она обвела взглядом комнату, увешанную лицами сестры.
Теперь эти фотографии на стенах не казались ей страшными или безумными.
Это были просто эскизы, рабочий материал писателя-сатирика.
— Знаешь что? — Галина задумчиво посмотрела на сестру, которая сейчас, с размазанной тушью под глазами и перекошенным от бессильной злобы ртом, выглядела точь-в-точь как на обложке пятого тома.
— Что? — буркнула Людмила, все-таки беря бокал дрожащей рукой.
— Встань-ка вон туда, к окну, боком. Свет сейчас очень хорошо падает, фактурно.
— Зачем еще? — огрызнулась сестра.
— У Вити в черновиках я видела идею для новой, финальной книги: «Агриппина делит наследство и остается с носом».
Людмила поперхнулась коньяком и закашлялась.
— Ты не посмеешь! Ты же не умеешь писать! Ты двух слов связать не можешь!
Галина улыбнулась.
Улыбкой, в которой впервые за тридцать лет не было ни капли смирения или страха.
— Я научусь, у меня времени теперь много. У меня отличный учитель был, конспекты остались. А материала… — она многозначительно посмотрела на сестру сверху вниз, смакуя момент. — Материала ты мне подкинешь еще лет на десять вперед своим характером.
Галина достала из верхнего ящика стола чистый блокнот в кожаном переплете и любимую перьевую ручку мужа.
Людмила что-то возмущенно кричала, размахивая руками, её лицо приобретало пунцовый оттенок, идеально подходящий для описания сцены гнева.
Галина открыла первую хрустящую страницу блокнота.
Аккуратно, стараясь подражать почерку мужа, она вывела жирным шрифтом заголовок:
«Глава 1. Грымза узнает, что стоит гораздо дешевле, чем думала».
За окном начиналась весна, и жизнь, настоящая жизнь Галины Ивановны, только начиналась.
