— Это не просто коробка, Галя, это — концепция. Валера произнес это с той особенной, поучительной интонацией, которую обычно приберегал для споров с телевизором или комментариев к чужой жизни.
Он стоял посреди гостиной, держа в руках объемный куб из плотного картона, перевязанный золотой лентой.
Гости затихли, перестав жевать праздничный салат, а Светка, моя школьная подруга, даже замерла с вилкой у рта. Андрей Петрович, наш сосед по даче, одобрительно крякнул, предвкушая нечто грандиозное. — Открывай, тебе пятьдесят, юбилей, пора уже понимать суть вещей, а не гоняться за их оболочкой.
Я потянула за скользкую ленту, и узел поддался легко, словно только и ждал этого момента. Крышка снялась с приятным плотным звуком, обнажая нутро подарка. Внутри было абсолютно пусто, только стерильная белизна дна и легкий запах типографской краски.
Я моргнула, ожидая увидеть на дне хотя бы конверт, открытку или подарочный сертификат, но там не было ничего. — Валера? — тихо спросила я, поднимая на мужа непонимающий взгляд.
— Пустота, Галочка, настоящий дзен! — он довольно развел руками, словно только что подарил мне ключи от новой квартиры в центре. — Посмотри на себя: пятьдесят лет, полвека за плечами. Зачем тебе очередная мультиварка или, прости господи, шуба, ведь это всё тлен и суета?
Он налил себе водки, чувствуя себя героем момента и великим философом. — Ты, Галя, вступаешь в возраст мудрости, и тебе уже ничего мирского не поможет стать моложе. Давай скажем честно: ты и так старая для глупостей, а эта пустота символизирует свободу от желаний.
За столом повисла пауза, тяжелая и неудобная, словно кто-то испортил воздух. Светка медленно опустила вилку на тарелку, а Андрей Петрович отвел глаза, начав с преувеличенным интересом разглядывать узор на скатерти. — Старая, значит, и ничего мне не нужно, — повторила я, и голос мой предательски не дрогнул.
— Именно! — просиял Валера, совершенно не чувствуя, как вокруг него сгущается электричество. — Главное — душа, а вещи — это всего лишь пыль. Я аккуратно закрыла коробку, положила её на край стола и медленно встала.
На подоконнике, где Валера еще утром пытался укрепить расшатавшийся дверной косяк, лежал забытый инструмент. Мой взгляд зацепился за длинный, ржавый, хищный двухсотый гвоздь, который он так и не вбил. Я взяла его в руку, и холодный ребристый металл приятно остудил ладонь.
— Ты куда? — муж перестал жевать огурец, заметив перемену в моем лице. — В гараж, — спокойно ответила я, сжимая гвоздь так, что он почти впечатался в кожу. — К твоей обожаемой «ласточке».
Валера поперхнулся и выронил вилку. — Зачем? — Ну как зачем… Раз мне ничего материального не нужно, то и тебе, старому пню, машина ни к чему. Лишнее это, суета и тлен.
Я развернулась и вышла в прихожую, накинув куртку прямо на праздничное платье. Сунула ноги в уличные галоши и хлопнула дверью, отсекая шум застолья. — Галя! Стой! — донеслось из-за спины, когда я уже спускалась с крыльца.
Я шла к гаражу быстро, не разбирая дороги, по подтаявшему мартовскому снегу, и гвоздь в руке казался скипетром власти. Сзади шлепали тапочки: Валера бежал за мной, забыв про свой радикулит, давление и величие. — Ты что удумала?! Галя, не смей! — его голос сорвался на испуганный визг. — Она же полированная! Это же «Тойота»!
Я молчала и просто шла вперед, не оборачиваясь на его крики. Гараж встретил меня привычным запахом бензина и сырости, и я рывком открыла калитку в воротах. Валера влетел следом, едва не сбив меня с ног, и бросился к машине, закрывая её собой.
Он раскинул руки, как птица, защищающая гнездо, а его лицо пошло красными пятнами от ужаса. — Только тронь, убью! — прохрипел он, задыхаясь от бега. — Это же металлик, ты знаешь, сколько сейчас покраска стоит?!
Я посмотрела на него: на растянутые на коленях треники, на перекошенное страхом лицо. Пятьдесят лет мне, а ему пятьдесят два, и все, что он любит в этом мире, стоит сейчас за его спиной на четырех колесах. — Отойди, Валера, — сказала я тихо, но так, что он вздрогнул.
— Нет! Бей меня, машину не трожь! Я подняла гвоздь, и Валера зажмурился, вжав голову в плечи в ожидании удара. Но я прошла мимо, даже не задев его.
Обогнула его дрожащую фигуру, провела рукой по холодному боку автомобиля и подошла к дальней стене гаража. Там, за штабелем старой зимней резины, виднелась неприметная, чуть отходящая от стены доска обшивки. Валера открыл один глаз, увидел, где я стою, и его лицо мгновенно стало землисто-серым.
— Галя… — выдохнул он, и тон его изменился до неузнаваемости. Теперь в нем не было ни угрозы, ни пафоса, только животный страх. — Не надо, пожалуйста. — Надо, Валера, очень надо, ради твоего дзена.
Я просунула острие двухсотого гвоздя в щель между досками и нажала, используя его как рычаг. Сухо треснуло дерево, и Валера дернулся, словно оторвали кусок от него самого. — Галя, давай поговорим! Это… это на запчасти, на самый черный день!
— У нас сегодня светлый праздник, — отрезала я, налегая на гвоздь. Доска отлетела в сторону, и в темной нише, проложенной сухим мхом, обнаружился плотный сверток в синей изоленте. Я знала о нем три года, видела случайно, когда искала краску, но молчала, жалея его мужское самолюбие.
Думала, копит нам на ремонт или сыну помочь, а он копил просто так, чтобы было. Пока я штопала колготки и искала желтые ценники в магазине, он создавал свой фонд. Я достала сверток, и он оказался тяжелым, гораздо весомее той пустой коробки.
— Отдай! — Валера сделал шаг вперед, но наткнулся на мой ледяной взгляд и замер. Я начала срывать изоленту слой за слоем, добираясь до сути. — Галя, там немного… Это на карбюратор… на новую резину…
Под изолентой показался пакет, а в нем — пачки пятитысячных купюр, плотно уложенные, рыжие, как осенние листья. — Хороший карбюратор, — усмехнулась я, пересчитывая пачки взглядом. — Золотой, наверное?
Я быстро прикинула объем: здесь было тысяч триста, а то и полмиллиона. — Это неприкосновенный запас! — взвыл муж, видя, как я спокойно опускаю деньги в карман. — Был неприкосновенный, стал целевой.
— На что?! — он почти плакал. — Ты же сама поняла, тебе ничего не надо! — Вот именно, Валера, я поняла: раз я старая, мне срочно нужна капитальная реставрация.
Я похлопала по оттопыренному карману. — Знаешь, сколько стоит хороший санаторий в Кисловодске, номер люкс с массажем и ваннами? У Валеры отвисла челюсть. — Ты с ума сошла… Это же все деньги…
— Не все, тут еще на билеты останется и на новые платья, ведь я должна соответствовать концепции. Я огляделась и увидела на верстаке ту самую коробку из-под духов, которую прихватила с собой на автомате. Взяла её, вложила внутрь ржавый двухсотый гвоздь, и он гулко звякнул о дно.
Закрыла крышку, аккуратно завязала бант и протянула коробку мужу. Он принял её механически, все еще глядя на мой карман с тоской и ужасом. — Зачем?
— Подарок, ответный жест доброй воли. — Но там гвоздь… — Это не просто гвоздь, Валера, это инструмент для постижения мудрости.
Прибей доску обратно, дует. Я вышла на улицу, и воздух показался мне невероятно вкусным, свежим и пьянящим. — Галя! — заорал он мне в спину, опомнившись. — Верни деньги! Это воровство!
Я остановилась на секунду. — Воровство, милый, это когда ты у меня пять лет жизни украл, рассказывая про бедность. А это — раздел имущества и компенсация за моральный ущерб.
— А как же гости?! — это был его последний, отчаянный аргумент. — Там же люди сидят! — Гости доедят оливье, а ты можешь насыщаться дзеном.
Я зашагала к дому, на ходу доставая телефон. — Алло, Лена? У тебя есть номер того турагентства? Да, срочно, прямо сейчас.
В гараже было тихо, только слышно было, как Валера всхлипывает, открывая коробку, и тяжелый металл снова ударяется о картонное дно, напоминая, что пустота иногда бывает очень тяжелой.
