Екатерина смотрела на экран телефона, где утренний будильник показывал семь часов. За окном ещё только начинало светать, серое небо постепенно розовело на горизонте. Владислав уже встал, слышался шум воды в душе, потом звук шагов по коридору, скрип дверцы шкафа. Она лежала ещё несколько минут, собираясь с мыслями, глядя в потолок, потом вздохнула, откинула одеяло и пошла на кухню ставить кофе.
Они были женаты четыре года. За это время Екатерина успела привыкнуть ко многому: к тому, что Владислав не любит обсуждать планы заранее, предпочитая действовать по ситуации, к тому, что он принимает решения быстро и считает долгие разговоры пустой тратой времени. «Зачем обсуждать то, что и так понятно?» — говорил он обычно, когда она пыталась затеять разговор о чём-то важном.
Но особенно характерной чертой их совместной жизни стало то, что многие его решения озвучивались как уже принятые, окончательные, не подлежащие пересмотру или даже обсуждению. Словно между ними существовал некий невидимый договор, который она якобы подписала в день свадьбы, но текст которого так и не удосужилась прочитать заранее.
Особенно ярко это проявлялось во всём, что касалось его матери. Зоя Петровна жила в деревне Светлое в ста километрах от города, в том самом доме, где Владислав родился и вырос, где прошло его детство и юность. Дом был старым, ещё дедовской постройки, требовал постоянного ухода и регулярного ремонта. Участок — большой, почти пятнадцать соток, с огородом, садом, теплицей, курами и прочим хозяйством, которое требовало круглогодичного внимания.
Зоя Петровна была здоровой, энергичной, активной женщиной шестидесяти семи лет, которая сама управлялась со всем этим хозяйством десятилетиями, после смерти мужа работала одна, и прекрасно справлялась. Но с тех пор как сын женился, она начала всё чаще и чаще жаловаться на усталость, на больную спину, на необходимость помощи молодых.
Владислав считал само собой разумеющимся, что жена будет ездить с ним в деревню каждые выходные, а иногда и чаще, если мать попросит. Не спрашивал её мнения, не предлагал варианты, не обсуждал возможности — просто ставил в известность коротким сообщением. Формулировка всегда была одинаковой, как заученная фраза из учебника: «В субботу едем к маме, ей нужно помочь». Без уточнений, что именно нужно делать, сколько времени это займёт, можно ли отложить на другой день, есть ли какие-то альтернативы. Просто констатация факта, который не обсуждается, как прогноз погоды или расписание поездов.
Сначала, в первый год брака, речь шла о редких, почти символических визитах. Раз в месяц, максимум два раза, на праздники или в хорошую погоду. Екатерина соглашалась без малейших возражений, считая это совершенно нормальным и естественным проявлением внимания и заботы о родителях мужа. В конце концов, это правильно — поддерживать отношения с семьёй, помогать старшим.
Потом поездки стали заметно чаще. Раз в две недели. Потом каждую неделю, регулярно, как часовой механизм. А потом Владислав начал всё чаще говорить о «регулярном участии в жизни семьи», под которым совершенно недвусмысленно подразумевалось, что Екатерина должна активно, системно включиться в ведение хозяйства его матери, стать фактически второй парой рук на этом участке.
Екатерина постепенно, шаг за шагом заметила, что её собственные планы на выходные, её личные желания и потребности перестали учитываться вовсе, словно их просто не существовало. Если она упоминала, что хотела бы посетить выставку современного искусства, о которой давно мечтала, встретиться с подругой из института, которую не видела полгода, или просто отдохнуть дома с книгой после тяжёлой, выматывающей рабочей недели, Владислав отмахивался одной и той же фразой: «Потом успеешь.
Маме сейчас нужнее». И это загадочное «потом» никогда не наступало, потому что каждую неделю, каждую субботу находилась новая неотложная причина ехать в деревню: то картошку окучивать, то грядки полоть, то забор красить, то крышу ремонтировать, то яблоки собирать, то банки закатывать.
В очередной раз, обычным средним вечером, Владислав зашёл на кухню, где Екатерина стояла у плиты и готовила ужин, помешивая что-то в кастрюле, и сообщил привычным, буднично-равнодушным тоном, даже не отрываясь от экрана своего телефона:
— В субботу едем к маме. Нужно помочь с огородом, там картошку окучивать надо, ещё что-то она говорила про забор, который покосился после ветра.
Он говорил так, будто это очевидная, незыблемая обязанность, естественная и само собой разумеющаяся, закреплённая где-то между строк их брачного свидетельства мелким шрифтом. Словно существует некий невидимый пункт в этом документе, который чёрным по белому гласит: «Жена обязуется еженедельно, в любую погоду и невзирая на обстоятельства, выезжать на сельскохозяйственные работы к свекрови». И Екатерина, ставя свою подпись в том торжественном зале ЗАГСа четыре года назад, автоматически, не читая условий, согласилась на это.
Екатерина не перебила его сразу, не бросилась с возражениями немедленно. Она продолжала методично резать овощи для салата, внимательно выслушивая каждое слово, отмечая про себя знакомую до боли интонацию абсолютной, непоколебимой уверенности в том, что возражений не последует, что она, как всегда, молча кивнёт и начнёт собирать вещи. Он даже не смотрел на неё в этот момент, настолько был уверен в её безоговорочном согласии. Листал какие-то спортивные новости на телефоне, стоя в дверном проёме кухни, опираясь плечом о косяк.
Затем Екатерина осторожно отложила нож на разделочную доску, вытерла руки о кухонное полотенце, медленно выпрямилась во весь рост и повернулась к мужу лицом. Посмотрела ему прямо в глаза спокойным, твёрдым взглядом и произнесла чётко, размеренно, без малейшего раздражения или агрессии в голосе:
— Я в субботу никуда не еду. У меня свои планы на выходные.
Владислав медленно поднял глаза от светящегося экрана телефона, нахмурился, словно услышал что-то совершенно неожиданное, невероятное и абсурдное, что не укладывалось в его картину мира.
— Что? Какие ещё планы? Я же тебе только что сказал, маме нужно помочь. Она сама позвонила, просила.
— Ты сказал, что тебе нужно помочь маме, — спокойно поправила Екатерина. — Это твоё решение, твои личные планы на субботу. Не наши общие.
— Катя, о чём ты вообще сейчас говоришь? — искренне удивился Владислав. — Она же моя мать. Это абсолютно нормально, что мы ей помогаем. Все так делают.
— Мы? — Екатерина подняла бровь, глядя на него с лёгкой иронией. — Или всё-таки я? Потому что, если разобраться честно, за последние полгода я провела в той деревне больше времени и сделала больше работы, чем ты за всю весну и лето вместе взятые.
Владислав удивился ещё сильнее, явно совершенно не ожидая такого поворота разговора, такого неожиданного сопротивления. Он привык, что Екатерина молча, покорно соглашается на всё, собирает нужные вещи в сумку и покорно едет, куда скажут. Возможно, иногда тихо вздыхает или выглядит уставшей, но никогда не спорит, не возражает открыто. А сейчас она стояла перед ним с абсолютно спокойным, невозмутимым лицом и впервые за четыре года отказывалась выполнять его указание.
— Катя, ну послушай, это же моя мама, — повторил он медленно, словно разговаривая с ребёнком, которому нужно объяснить очевидную вещь, и словно этот простой аргумент должен был автоматически всё объяснить и поставить точку в разговоре. — Ей нужна помощь. Она там одна живёт, ей тяжело.
— Твоя мама, — согласилась Екатерина, кивнув. — Совершенно верно, именно твоя мама. И если ей действительно нужна помощь, ты можешь поехать и помочь ей сам. Я абсолютно не против. Но я не обязана автоматически ехать с тобой каждую субботу, как приложение к твоей личности.
Владислав начал развивать свою мысль, говорить более подробно о долге перед старшими, о семейных традициях, о том, «как принято в нормальных, порядочных семьях». Он приводил примеры своих друзей и знакомых, чьи жёны тоже регулярно помогают родителям мужей, ездят в деревни и на дачи. Говорил о том, что это естественно и правильно, что так делают все адекватные люди, что она должна понимать важность крепких семейных связей и уважения к старшему поколению.
Екатерина слушала молча, терпеливо, не перебивая его монолог, давая ему выговориться полностью. Потом спокойно, ровно, без малейшего повышения голоса ответила:
— Владислав, помощь родственникам возможна только по взаимному согласию и личному желанию, а не по твоему одностороннему назначению или указанию. Я не отказываюсь помогать твоей матери в принципе, как человеку. Но это должно быть моим осознанным решением, моим выбором, а не твоим безапелляционным указанием, которое ты озвучиваешь как приказ. Ты не можешь просто сообщать мне в среду вечером, что в субботу утром я обязана ехать копать огород или красить забор. Так не работают отношения между взрослыми людьми.
— Но маме правда, по-настоящему нужна помощь! Ты же видела, сколько там работы!
— Тогда помоги ей сам, своими руками, — предложила Екатерина. — Или наймите кого-нибудь из местных жителей за разумную плату. Или попроси меня нормально, по-человечески, заранее, объясни конкретную ситуацию, спроси, могу ли я, удобно ли мне, есть ли у меня время. Но не ставь меня перед свершившимся фактом каждую неделю. Я не твой подчинённый на работе, которому можно просто раздавать задания и ждать беспрекословного выполнения.
Владислав молчал несколько секунд, явно растерянно, не зная, что ответить на такой неожиданный поворот. Такого развития событий, такого открытого сопротивления он совершенно не ожидал и не предполагал. Потом попробовал сменить тактику, перейти на другую линию аргументации:
— Ты же прекрасно знаешь, как мама к тебе относится. Она считает тебя практически своей дочерью. Она искренне рассчитывает на твою помощь, на твою поддержку.
— Зоя Петровна относится ко мне действительно хорошо, это правда, я это вижу и ценю, — согласилась Екатерина, кивая. — Но её личные ожидания и надежды — это совсем не мои автоматические обязательства, которые я должна выполнять. Забота о твоей матери — это в первую очередь твоя личная ответственность как её сына, а не какое-то автоматическое продолжение или расширение меня как твоей жены. Я могу помогать ей, когда сама захочу и когда у меня будет возможность. Но не потому что я якобы должна это делать по определению.
— То есть, если я правильно понимаю, ты сейчас отказываешься помогать моей пожилой матери? — в голосе Владислава появились отчётливые обиженные, почти детские нотки, попытка надавить на жалость.
— Я отказываюсь от того, чтобы это было моей безусловной, еженедельной обязанностью, — чётко разграничила Екатерина. — Это очень большая, принципиальная разница. Если ты искренне не видишь разницы между фразами «Катя, не могла бы ты, пожалуйста, помочь маме в эту субботу, если у тебя есть время?» и «Катя, в субботу ты едешь к маме», то нам действительно нужно очень серьёзно, обстоятельно поговорить о том, как вообще должны строиться нормальные отношения между двумя взрослыми людьми.
Владислав попытался надавить ещё раз и ещё сильнее, используя совершенно другую, эмоциональную тактику. Заговорил о том, что она эгоистичная и думает исключительно о себе, что в настоящей семье люди должны идти на жертвы ради друг друга, что его мать так старается для них обоих, регулярно печёт для них вкусные пироги, присылает с огорода свежие овощи и фрукты, делится всем, что имеет. Но тон Екатерины не изменился ни на йоту. Она продолжала стоять спокойно, смотрела на него внимательно и терпеливо, как смотрят на капризного ребёнка, который пытается добиться своего через манипуляции.
— Владислав, послушай меня внимательно, — сказала она после очередной его эмоциональной тирады, когда он выдохся и замолчал. — Я не против помогать Зое Петровне. Я не против иногда, время от времени ездить в деревню и участвовать в каких-то работах. Но ключевые слова здесь — «иногда», «время от времени» и «по моему собственному желанию и выбору». Не каждую неделю по расписанию. Не по твоему безапелляционному указанию. И уж точно не в ущерб моим собственным планам и потребностям, о которых ты даже не удосуживаешься узнать или спросить, прежде чем объявить очередную обязательную поездку.
— У тебя что, какие-то невероятно важные, судьбоносные планы на эту субботу? — с явной насмешкой и сарказмом спросил он.
— Да, — абсолютно спокойно и серьёзно ответила Екатерина. — Я планировала нормально выспаться после тяжёлой рабочей недели, сходить в спортзал на тренировку, которую пропустила в прошлый раз, встретиться с подругой Олей, которую не видела уже два месяца, и почитать новую книгу, которую купила три недели назад и всё никак не могу начать. Для тебя это, возможно, кажется несерьёзным и незначительным, но это моя жизнь, моё личное время. И я имею полное право распоряжаться им так, как считаю нужным.
— Это просто смешно, — фыркнул Владислав. — Ты предпочитаешь какую-то книжку реальной помощи пожилому, одинокому человеку, который в тебе нуждается.
— Я предпочитаю свою собственную жизнь той жизни, которую ты упорно пытаешься мне навязать без моего согласия, — твёрдо ответила Екатерина. — И да, я имею на это полное, законное право. Это называется личные границы и самоуважение.
Екатерина сделала короткую паузу, глядя мужу прямо в глаза, потом добавила медленно, чётко выговаривая каждое слово:
— Я больше не буду ездить в деревню к твоей матери каждую неделю по твоему указанию. Если ты хочешь помогать ей регулярно — это твоё право, пожалуйста, езжай сам, сколько считаешь нужным. Я готова обсуждать конкретные ситуации, когда моя помощь действительно необходима и я могу её оказать. Но это будет именно обсуждение двух взрослых людей, а не твоё одностороннее уведомление. И объяснять тебе это каждый раз заново я не собираюсь. Считай это финальным, окончательным разговором на эту тему.
Владислав открыл рот, чтобы что-то возразить, начал формулировать фразу, но Екатерина уже решительно повернулась обратно к плите и продолжила спокойно готовить ужин, всем своим видом давая абсолютно чётко понять, что разговор полностью и окончательно закончен. Он постоял ещё несколько секунд в растерянности, потом резко развернулся и демонстративно вышел из кухни.
Разговор действительно закончился без криков, без истерик, без битья посуды и хлопанья дверьми. Но с абсолютно ясным, кристально чётким пониманием того, что прежний порядок вещей, прежние правила игры больше не действуют и не будут действовать никогда. Екатерина обозначила свою позицию предельно чётко и твёрдо, и отступать от неё не собиралась ни на миллиметр.
В субботу утром Владислав уехал в деревню один, хмурый и молчаливый, даже не попрощавшись. Вернулся поздно вечером, после десяти, угрюмый, уставший и совершенно не расположенный к разговорам. Екатерина провела этот день именно так, как и планировала изначально: выспалась до девяти утра, что было невероятной роскошью, сходила в спортзал на полноценную тренировку, встретилась с Олей в уютном кафе в центре, где они проговорили три часа, смеясь и вспоминая студенческие годы, потом вернулась домой и читала новую книгу на диване с чашкой горячего чая и пледом. Никакого чувства вины не возникало. Только приятное, лёгкое спокойствие и ощущение свободы от того, что она наконец-то отстояла своё законное право распоряжаться собственной жизнью и временем.
Следующую неделю Владислав ходил подчёркнуто мрачный и молчаливый, но ничего конкретного не говорил, не поднимал эту тему снова. Зато в среду вечером его мать позвонила Екатерине напрямую. Зоя Петровна была крайне, демонстративно удивлена тем, что невестка не приехала в прошлую субботу, и начала подробно расспрашивать, всё ли в порядке со здоровьем, не заболела ли она, не случилось ли чего. Екатерина спокойно, вежливо объяснила, что просто была занята другими делами и не смогла выбраться. Зоя Петровна явно ожидала услышать длинные, подробные оправдания, извинения и заверения, но их не последовало.
— Ну что же ты, Катенька, — начала свекровь своим привычным, слегка укоризненным тоном. — Володя мне вчера сказал, что ты отказалась ехать, не захотела. Я так на тебя рассчитывала, столько работы накопилось. Мне одной очень тяжело всё это делать в моём возрасте.
— Зоя Петровна, если вам действительно нужна регулярная, постоянная помощь по хозяйству и в огороде, возможно, имеет смысл подумать о том, чтобы нанять кого-то из местных жителей за небольшую плату, — предложила Екатерина максимально вежливо, но совершенно твёрдо. — Я готова помогать вам, когда у меня будет такая возможность, но каждую неделю ездить, к сожалению, у меня не получается. У меня своя работа, своя жизнь в городе.
— Нанять? Платить деньги? — в голосе свекрови прозвучало искреннее, глубокое возмущение. — Зачем мне нанимать совершенно чужих, посторонних людей, когда у меня есть родной сын и родная невестка, которая должна помогать?
— У вас есть сын, это правда, — спокойно, но чётко поправила Екатерина. — И есть невестка, которая живёт в городе за сто километров от вас, работает полный день и имеет свою собственную жизнь, свои планы и обязанности. Я не против приезжать к вам иногда, время от времени, но это не может и не будет моей постоянной, еженедельной обязанностью.
— Володя никогда в жизни не женился бы на такой женщине, которая отказывается помогать его родной матери! — резко, почти с обидой сказала Зоя Петровна.
— Володя женился на мне четыре года назад, прекрасно зная, что я работаю полный день и живу в городе, — абсолютно спокойно ответила Екатерина. — Если у него или у вас были какие-то другие ожидания относительно моих обязанностей, которые никто мне не озвучил заранее, то это, к сожалению, ваша общая проблема, а не моя вина.
Разговор закончился довольно холодно и натянуто. Екатерина положила трубку и поняла с абсолютной ясностью, что теперь Владиславу придётся как-то самостоятельно объясняться с матерью, улаживать её недовольство и претензии. Это была уже совершенно не её задача и не её ответственность.
Вечером того же дня Владислав снова попытался давить на жалость и чувство вины, используя материнские обиды:
— Мама очень сильно расстроилась после разговора с тобой. Она говорит, что ты резко изменилась в последнее время, что раньше была доброй, отзывчивой и заботливой.
— Я абсолютно не изменилась как человек, — ответила Екатерина, продолжая читать книгу. — Просто перестала делать вид, что мне это удобно и приятно. Раньше я молчала и покорно ездила каждую субботу, потому что не хотела создавать конфликтов и портить отношения. Теперь я решила, что гораздо лучше и честнее сказать правду сразу и открыто, чем копить обиду и раздражение годами, а потом взорваться.
— То есть ты признаёшь, что копила обиду? — с неким торжеством переспросил Владислав.
— А ты совершенно серьёзно, искренне думал, что мне нравится каждую субботу вставать в шесть утра, ехать сто километров по разбитой дороге, полоть бесконечные грядки под палящим солнцем до позднего вечера, а потом ещё терпеливо слушать подробные комментарии твоей матери о том, что я делаю что-то неправильно или недостаточно быстро?
Владислав замолчал надолго. Похоже, он действительно искренне так думал, что ей это нравится. Или, что ещё более вероятно и печально, просто никогда не задумывался об этом вообще, что было во много раз хуже.
— Я думал, что тебе это вполне нормально, что ты не против, — пробормотал он неуверенно. — Ты же никогда не жаловалась открыто, не говорила, что тебе тяжело.
— Потому что ты никогда, ни разу не спрашивал моего мнения, — спокойно ответила Екатерина, не отрывая глаз от книги. — Ты просто каждый раз ставил меня перед свершившимся фактом: мы едем, точка. И я постепенно привыкла не возражать, потому что это казалось бессмысленным. Но теперь я поняла очень важную вещь: молчание — это совсем не согласие. Это просто молчание. И оно ничего не значит.
Владислав пытался ещё несколько раз на протяжении следующих недель вернуть всё на прежние, удобные ему рельсы. То вдруг говорил, что «всего один раз надо срочно помочь», то активно жаловался, что мать сильно обижается и расстраивается, то прозрачно намекал, что в нормальных, адекватных семьях так себя не ведут, что все его знакомые удивляются.
Но Екатерина держала свою твёрдую линию спокойно, последовательно и без малейших колебаний. Она соглашалась помочь только тогда, когда ей это было действительно удобно, когда у неё было свободное время и желание, и категорически отказывалась, когда времени не было или просто не хотелось ехать.
Однажды в воскресенье утром, когда они пили кофе на кухне, Владислав сказал будничным тоном:
— Мама вчера просила передать тебе, что в следующие выходные нужно обязательно помочь с уборкой яблок в саду. Их там очень много созрело. Ты поедешь?
— Нет, — коротко ответила Екатерина, не отрываясь от газеты.
— Почему нет?
— Потому что не хочу ехать. У меня совершенно другие планы на следующие выходные.
— Какие именно планы?
— Мои личные планы, — спокойно ответила она, поднимая на него глаза. — Я не обязана отчитываться перед тобой о каждой минуте своей жизни и объяснять, почему я хочу провести свои законные выходные так, а не иначе.
Владислав попробовал надавить совсем по-другому, сменив тактику:
— Ладно, хорошо, тогда я просто скажу маме прямым текстом, что ты категорически отказалась ей помогать. Пусть сама знает и делает выводы, какая у меня оказалась жена.
— Пожалуйста, скажи ей это, — совершенно спокойно кивнула Екатерина. — Только обязательно добавь одну важную деталь: что я не отказалась помогать в принципе. Я отказалась делать это автоматически, по твоему указанию, каждую неделю.
Если Зое Петровне действительно срочно нужна помощь в конкретной ситуации, пусть позвонит мне лично и попросит нормально, по-человечески. Именно попросит, а не потребует как должное. И я спокойно подумаю, смогу ли я помочь в этот конкретный раз или нет.
— Это унизительно — чтобы моя пожилая мать просила мою собственную жену о помощи! — возмутился Владислав.
— Нет, — твёрдо ответила Екатерина. — Унизительно совсем другое — когда твоя мать автоматически считает, что я её личная прислуга или бесплатная рабочая сила, обязанная являться по первому её зову в любое время. А нормальная, вежливая просьба между взрослыми людьми — это совершенно естественно и правильно. Именно так люди и должны общаться между собой в цивилизованном обществе.
Владислав резко хлопнул дверью и демонстративно ушёл. Екатерина осталась спокойно сидеть за столом, допивая свой кофе и дочитывая газету. Она совершенно не чувствовала себя виноватой. Наоборот, она чувствовала глубокое облегчение и внутреннюю свободу.
Прошло ещё несколько недель. Владислав продолжал исправно ездить в деревню к матери один, иногда брал с собой кого-то из своих друзей для помощи, иногда просил соседей матери за небольшую плату.
Екатерина за это время согласилась поехать ровно два раза: когда действительно была совершенно свободна и когда Владислав попросил её нормально, заранее, вежливо обсудив все детали. В эти две поездки она даже неожиданно получила определённое удовольствие от работы на свежем воздухе, потому что это было её собственное, осознанное решение, а не навязанная сверху обязанность.
Зоя Петровна постепенно, хоть и с трудом, привыкла к новой реальности, к тому факту, что невестка больше не приезжает послушно каждую неделю по расписанию. Сначала она активно пыталась давить на сына, жаловаться, требовать, потом демонстративно обижалась и не брала трубку, потом постепенно приняла это как неизбежную данность. В конце концов, она прожила почти семьдесят лет вполне самостоятельно, без всякой Екатерины, и вполне могла продолжать жить дальше, просто наняв помощницу из деревни.
А Владислав, хоть и очень медленно, но всё-таки начал постепенно понимать важную вещь: его жена — это отдельный, самостоятельный человек с собственными желаниями, потребностями, планами и законным правом голоса. Понимал он это тяжело, медленно и с явным сопротивлением, но неоспоримый факт оставался фактом: Екатерина больше никогда не позволяла ему принимать решения за неё без её согласия.
В тот самый момент, когда она впервые твёрдо сказала «нет», стоя на кухне с ножом в руке, Екатерина точно, абсолютно чётко знала одно: если кто-то настойчиво пытается выдать чужие обязательства за нормальную семейную традицию, самое важное и правильное — спокойно, но твёрдо напомнить этому человеку, на что именно ты действительно соглашалась, когда выходила замуж. И брак, каким бы он ни был, — это точно не автоматическая приписка к сельхозработам на чужом участке.
