Комар с противным, высоким писком кружил над ухом, выбирая место для укуса.
Вера раздраженно дернула плечом, сгоняя назойливое насекомое, но рук от дела не оторвала. В большом эмалированном тазу чавкало под пальцами мясо — пять килограммов свиной шеи требовали уважения и силы.
Вечер на даче выдался душным, липким, будто воздух перед грозой набили ватой.
Солнце медленно сползало за верхушки сосен, окрашивая небо в тревожный багровый цвет.
Где-то вдалеке глухо рокотала электричка, нарушая дачную тишину, которая сегодня казалась Вере какой-то неправильной, напряженной. Она чувствовала это спиной, лопатками, всем своим существом, привыкшим держать под контролем этот дом и этот участок.
— Вер, я пойду баньку… это… протоплю, — голос мужа прозвучал от двери летней кухни неожиданно тихо и виновато.
Вера замерла, сжимая в кулаке скользкий кусок мяса.
Она медленно, очень медленно повернула голову к выходу. Николай стоял на пороге, переминаясь с ноги на ногу, словно школьник, разбивший мячом соседское окно. Ему было пятьдесят два года, виски уже посеребрила седина, но сейчас он выглядел до неприличия жалко.
Глаза он старательно прятал, разглядывая старый, вытертый ногами половик.
— Чего это ты? — спросила Вера, прищурившись. — На градуснике плюс двадцать пять в тени. Какая баня, Коля? Ты же с утра на давление жаловался.
— Да вот… знобит что-то. Погреюсь немного. Кости ломит, прямо выкручивает всего, сил нет, — он шмыгнул носом и наконец поднял на нее взгляд, но тут же отвел его в сторону, к кустам смородины. — Сырость, видать, в суставы пошла. Я быстро, Вер. Только сполоснусь и погреюсь.
Ложь в его словах была осязаемой, плотной.
Она висела между ними, как плохо выстиранная простыня на веревке. Вера знала мужа тридцать лет, знала каждую его интонацию, каждый жест. Когда у Коли действительно ломило кости, он ложился на диван, накрывался пледом и требовал мазь с пчелиным ядом, постанывая на весь дом.
Сейчас же он не выглядел больным.
Он выглядел напуганным. Дергался, потел, теребил край старой футболки. Ему нужно было срочно исчезнуть, сбежать с её глаз долой, забиться в нору.
— Иди, — медленно кивнула Вера, вытирая липкие от маринада пальцы о жесткий вафельный передник. — Только долго не сиди. Таблетки на холодильнике, если что, а то хватит удар от жары.
Коля кивнул так часто, что голова едва не отвалилась, и испарился мгновенно, будто его ветром сдуло.
Вера осталась на кухне одна.
Почти одна.
В доме, в гостевой комнате за тонкой фанерной перегородкой, якобы страдала от тяжелой мигрени сватья Людмила. Женщина громкая, корпулентная, занимающая собой все доступное пространство и обожающая всё блестящее. Люда приехала пару часов назад «подышать воздухом», съела половину тарелки бутербродов, а потом резко схватилась за виски и ушла «полежать в темноте».
Странно все это.
Слишком много совпадений для одного вечера: внезапная болезнь сватьи, внезапный озноб мужа.
Вера вернулась к шашлыку, но мысль, зацепившись крючком за поведение Николая, не отпускала, царапала сознание. Интуиция, выработанная годами семейной жизни и работы старшей медсестрой, буквально вопила сиреной.
Она машинально, по старой привычке проверять порядок, глянула в сторону окна, где стоял старинный комод.
Там, в хрустальной вазочке советских времен, она опрометчиво оставила перед готовкой свое главное сокровище. Массивное, «дутое» золотое колье — подарок Коли на двадцатипятилетие свадьбы.
Она сняла его всего час назад, чтобы не забрызгать маринадом и специями.
Вазочка была пуста.
Холодная, ледяная волна пробежала по спине, мгновенно сбив летнюю духоту. Руки сами собой опустились. Вера моргнула, надеясь, что ей показалось, что это просто игра света и теней.
Может, переложила? Нет.
Она помнила тяжесть золота в руке. Помнила, как положила украшение, звякнув металлом о хрусталь.
Вера вытерла руки полотенцем, сдернула передник и метнулась в дом, в гостевую комнату. Дверь была приоткрыта.
— Люда? — позвала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Тишина.
Вера вошла. Комната была пуста. Смятая постель, на подушке — глубокая вмятина от пышной прически сватьи. На тумбочке валялся фантик от конфеты «Мишка косолапый».
Самой «больной» Людмилы в комнате не было.
И «мигрень» ее, судя по всему, испарилась вместе с хозяйкой. Исчезла и шкатулка с лекарствами, которую Вера заботливо ей принесла.
Вера вышла на крыльцо, чувствуя, как внутри закипает глухое, темное раздражение.
Она посмотрела на баню. Со стороны трубы не шел дым. Труба торчала в небо черным, безжизненным пальцем. Если Коля пошел топить, то почему нет тяги? Почему не слышно характерного треска березовых поленьев?
Вместо уютных звуков растопки до Веры донеслись другие звуки. Глухие, приглушенные толстыми бревнами сруба, но в вечерней тишине вполне различимые.
Стоны. Скрип деревянного полка. Какая-то мышиная возня.
Картинка в голове сложилась мгновенно, как пазл, в котором не хватало всего пары деталей.
Сватья. Муж. «Погреться».
Внутри у Веры все собралось в единый, тяжелый, монолитный камень. Она почувствовала ту самую ледяную ясность, которая приходит к солдату перед решающим боем. Никаких слез. Никакой истерики.
Только холодный расчет и желание защитить свою территорию.
Она вернулась к уличной печи. Взгляд упал на тяжелую, кованую кочергу, стоявшую у заслонки. Чугун, килограмма три весом, с удобным загнутым крюком. Надежная, проверенная временем вещь.
Вера взяла кочергу.
Металлическая рукоятка легла в ладонь уверенно и весомо, слегка холодя разгоряченную кожу.
— Ну, «мигрень», — прошептала Вера одними губами. — Сейчас я вам устрою физиотерапию. С прогреванием.
Она спустилась с крыльца и, стараясь не шуметь гравием, двинулась по дорожке к бане.
Каждый шаг давался с трудом, ноги налились свинцом, но ярость гнала вперед лучше любого мотора. Это была не банальная ревность к другой женщине. Это было чувство собственника, у которого нагло, цинично, в его же собственном доме пытаются украсть кусок жизни, нарушить границы, залезть грязными руками в душу.
Она подошла к предбаннику. Дверь, разумеется, была заперта изнутри на хлипкую щеколду.
Изнутри доносились звуки, которые не оставляли места для фантазии. Или, наоборот, давали ей слишком много пищи для самых страшных картин.
— Коля, ну давай же! — сдавленный, хриплый, неузнаваемый голос Людмилы. — Ну что ты как неродной! Сильнее! Тяни!
— Не лезет, Люда! Не лезет! — скулил Коля в ответ, и в его голосе слышались настоящие слезы. — У меня уже руки не держат! Скользко!
— Тряпка! — шипела сватья, срываясь на свист. — Слюнявь! Намыль чем-нибудь! Господи, за что мне это наказание…
Вера прижалась ухом к шершавому, нагретому солнцем бревну.
Щелей в срубе почти не было — Коля строил баню на совесть, для себя, конопатил мхом каждый стык. Но между бревнами предбанника, там, где год назад птицы выклевали старую паклю, была одна заветная дырочка. Маленькая, незаметная, но дающая обзор.
Старая привычка, выработанная годами брака — знать, где и что происходит на твоей территории.
Вера приникла глазом к щели, затаив дыхание.
То, что она увидела, заставило ее опустить занесенную было кочергу.
В предбаннике было душно и влажно, как в тропиках. Печь не топилась, но солнце, весь день бившее в маленькое окошко, и закрытая вентиляция создали эффект парника. Воздух был густым, тяжелым.
На деревянной лавке сидела сватья Людмила.
Она была замотана в белую простыню, но сейчас эта ткань была перекручена, сбита и напоминала римскую тогу после пьяной оргии. Лицо Людмилы, обычно бледное и надменное, сейчас полыхало. Оно напоминало перезрелый, готовый лопнуть помидор — пунцовое, налитое дурной кровью, с пятнами.
Глаза ее, казалось, вот-вот выпрыгнут из орбит и покатятся по дощатому полу как стеклянные шарики. Рот сватьи был открыт, она хватала спертый банный воздух с жадностью рыбы, выброшенной на горячий песок.
А на ее мощной, полной, распаренной от жары шее тускло, зловеще поблескивало Верино любимое колье.
Оно не висело свободно и изящно, как полагается дорогому украшению.
Оно врезалось в плоть.
Влажные жировые складки шеи обняли золото, поглотили его, превратив изящную вещь в средневековое орудие пытки, в гарроту. Звенья натянулись до предела. Казалось, еще миллиметр — и металл лопнет с оглушительным звоном. Или лопнет сама шея.
Перед Людмилой на коленях, прямо на грязном деревянном трапике, стоял Коля.
Он действительно плакал. По-настоящему, навзрыд. Слезы текли ручьем из покрасневших, опухших глаз, смешиваясь с потом на лице.
— Люда, терпи! — рыдал муж, вцепившись дрожащими пальцами в скользкую от пота шею сватьи. — Если Вера увидит — она нас обоих здесь и закопает! Прямо под баней! Я её знаю, она не простит!
— Коля, мне больно! — хрипела сватья, и голос ее срывался на жалкий писк. — Я задыхаюсь! Оно давит на кадык! Тяни сильнее, идиот!
— Я не могу! У меня пальцы скользят! — выл Коля от бессилия.
Он схватил кусок хозяйственного мыла — коричневый, пахучий брусок, валявшийся рядом в мыльнице, и начал судорожно натирать шею Людмилы. Густая пена летела во все стороны. Людмила визжала, когда он задевал воспаленную кожу ногтями, и материлась так виртуозно, что покраснели бы даже портовые грузчики.
— Ай! В глаз попал! — вдруг взвыл Коля, бросая мыло и размазывая пену по своему лицу. — Щиплет! Ни черта не вижу!
Вот почему он плакал. Хозяйственное мыло, семьдесят два процента, старая советская закалка с щелочью. Жжет слизистую как кислота.
Вера медленно отстранилась от стены.
Ревность улетучилась мгновенно, как дым на ветру. Ей на смену пришло другое чувство. Глубокое, холодное, мстительное удовлетворение.
Значит, «мигрень»? Значит, «погреться»?
Все стало кристально ясно. Людмила, пока Вера возилась с мясом на жаре, решила «просто примерить». Увидела золото на комоде, глаза загорелись. Сорока. Захотела сделать селфи, чтобы подруги в соцсетях лопнули от черной зависти.
Надела.
А потом все пошло не по плану. В доме было тепло. Она, видимо, услышала шаги Веры или просто запаниковала. Побежала прятаться. Куда? К Коле, в баню, где он собирался топить. Надеялась, что там безопасно.
Но в бане душно. Тело моментально отекло от жары и стресса. Шея у Людмилы и так была, мягко говоря, не лебединая. А тут еще отек тканей. И колье, которое на Вере сидело свободно, на Людмиле превратилось в капкан.
Она не смогла его расстегнуть. Замок мелкий, руки трясутся, пальцы-сардельки соскальзывают, паника накрывает с головой. Попросила Колю. Тот попытался помочь, но от страха перед женой и собственной криворукости сделал только хуже — нагнал панику, отчего давление у сватьи скакнуло еще выше, и шею раздуло окончательно.
Вера постояла минуту, слушая стоны, проклятия и хлюпанье носом.
Она аккуратно прислонила кочергу к бревенчатой стене. Здесь нужно не грубое оружие пролетариата. Здесь нужен скальпель хирурга, ледяное спокойствие и точный расчет.
Она поправила выбившуюся прядь волос, глубоко вдохнула спертый воздух и с силой, одним резким движением дернула дверь на себя.
Щеколда была старая, хлипкая — Коля все собирался ее починить уже год, но руки не доходили. Шуруп вылетел с мясом, жалобно звякнув об пол.
Дверь распахнулась с грохотом, ударившись о стену.
— А ну, отошли друг от друга, развратники! — голос Веры прогремел в маленьком помещении как иерихонская труба, перекрывая все стоны.
Эффект был сногсшибательный.
Коля от испуга дернулся всем телом, поскользнулся босой ногой на мыльной луже и с грохотом рухнул на пол, больно ударившись локтем о лавку. Мыло, которое он пытался нащупать, выскользнуло и улетело в темный угол.
Людмила попыталась вскочить, прикрываясь простыней, но резкое движение вызвало новый приступ удушья. Она схватилась за горло обеими руками, хрипя и выпучивая глаза на вошедшую хозяйку.
— Вера! — взвизгнул Коля с пола, пытаясь проморгаться сквозь ядовитые мыльные слезы. — Верочка! Это не то, что ты подумала! Мы не любовью занимаемся! Клянусь мамой! Мы спасаем имущество!
Он полз к ней на карачках, мокрый, грязный, весь в пене, жалкий и смешной одновременно.
— Имущество? — переспросила Вера ледяным тоном, перешагивая через порог. В бане пахло потом, дешевым мылом и животным страхом. — Мое имущество, Коля?
Она подошла к сватье вплотную.
Людмила сидела, боясь пошевелиться, вжав голову в плечи. Золотая цепь впилась в кожу так, что звеньев почти не было видно, они утонули в складках. Вокруг металла образовался багровый, воспаленный валик.
— Помоги… — просипела Людмила, протягивая к ней трясущуюся руку. — Вера… я умру…
— Не умрешь, — холодно отрезала Вера, скрестив руки на груди. — Хотя стоило бы. Для профилактики.
Она наклонилась и внимательно, профессионально осмотрела «удавку». Ситуация была дрянная. Звенья натянуты до звона. Дутое золото — вещь коварная и хрупкая. Начнешь тянуть силой — порвется или, что еще хуже, помнется безвозвратно. А ремонт сейчас стоит как крыло самолета. Да и память — двадцать пять лет брака, как-никак.
— Резать надо! — истерично крикнул Коля, вскакивая на ноги и хватаясь за ящик с инструментами, который стоял на полке. Он вытащил оттуда старые, ржавые кусачки для проволоки. — Люда уже синеет!
Он занес кусачки над шеей сватьи, готовый перекусить металл.
— Только попробуй! — рявкнула Вера так, что кусачки мелко задрожали в руке мужа.
Она шагнула к нему и властным движением вырвала инструмент из его пальцев.
— Это колье стоит как твоя почка, Николай. А с учетом нынешней инфляции — как две твои почки. Если ты его разрежешь — я тебя самого на органы сдам. И начну операцию прямо сейчас, без наркоза.
— Но она же задохнется! — Коля кивнул на сватью, лицо которой уже действительно начало приобретать лиловый оттенок.
— Не задохнется. Трахея не пережата, она же хрипит, разговаривает, а не молчит. Воздух проходит. Это венозный застой, кровь от головы плохо оттекает, — Вера работала в реанимации, и навыки оценки пациента никуда не делись. — Убери руки. Ты своей паникой только хуже делаешь.
Вера взяла командование на себя.
В этот момент она больше не была обманутой женой, дачницей или кухаркой. Она была кризисным менеджером на месте катастрофы.
— Коля, бери ведро. Бегом к колодцу. Мне нужна ледяная вода. Самая холодная, какая есть, с глубины. Одна нога здесь, другая там! Живо!
Коля, счастливый, что его не убили на месте и дали хоть какое-то задание, схватил ведро и пулей вылетел из бани, гремя железом.
Вера медленно повернулась к сватье. Взгляд ее был тяжелым, оценивающим, лишенным всякого сочувствия.
— Ну что, «фотомодель»? — спросила она тихо, глядя прямо в испуганные глаза родственницы. — Понравилось золото? Тяжесть чувствуешь?
— Верка, прости… — заскулила Людмила, и по щекам её потекли грязные слезы. — Бес попутал… Думала, просто прикину… А оно как капкан… Я куплю… я отдам…
— Сиди смирно. И молись всем богам, чтобы замок выдержал. Если сломается — ты мне это колье будешь отрабатывать на грядках до конца своих дней.
Коля влетел обратно с полным ведром воды. От нее даже шел легкий пар — такая она была ледяная, колодезная.
— Лей! — скомандовала Вера.
— Куда? — растерялся муж, застыв с ведром в руках.
— На нее лей! На шею! Резко! Не бойся, не растает!
Коля зажмурился и с размаху, не жалея, окатил визжащую сватью ледяной водой.
Людмила взвыла, как пожарная сирена, попыталась вскочить, сбивая ведра, но Вера жесткой рукой усадила ее обратно на лавку.
— Сидеть! Это чтобы сосуды сузились. Отек сейчас спадет, ткани сожмутся. Терпи.
Мокрая, дрожащая от холода и страха Людмила затихла, стуча зубами. Платье, намотанная простыня — все прилипло к массивному телу. Вид был жалкий, мокрый и комичный.
Вера достала из глубокого кармана фартука моток капроновой нитки — той самой, которой она подвязывала помидоры полчаса назад. Крепкая, скользкая, надежная. И маленькую бутылочку растительного масла, которую интуитивно прихватила с кухни, когда шла сюда.
— Будем применять метод «снятия кольца с пальца», — сказала Вера деловито, обильно поливая шею сватьи маслом. — Только в масштабах твоей шеи, Люда. Масла не жалей.
— Ой, мамочки… — прошептала сватья.
— Не ной. Сама виновата.
Вера действовала быстро и безжалостно, как опытный хирург. Она продела конец нитки под колье — пришлось с силой надавить на воспаленную кожу, чтобы пропихнуть капрон под металл. Людмила зашипела от боли, дернулась.
— Терпи, «царица полей»! — приговаривала Вера, наматывая другой конец нитки на палец, чтобы не скользил. — Любишь чужое золото носить — люби и ниточку терпеть.
Она начала плотно, виток к витку, обматывать шею Людмилы чуть выше колье, стягивая жировую складку, буквально «бинтуя» шею, чтобы уменьшить её диаметр. Кожа под ниткой белела, Люда стонала, Коля в углу беззвучно крестился.
— Вера, мне больно! Оно режет! — выла сватья.
— А ты думала, воровство — это приятно и комфортно? — Вера не останавливалась ни на секунду. — Еще немного. Сейчас мы тебя «вывинтим» из моего украшения.
Когда участок шеи выше колье был плотно забинтован ниткой, Вера взяла тот короткий конец, который был продет под украшение, и начала тянуть его вверх, раскручивая спираль.
Колье, увлекаемое ниткой, медленно, миллиметр за миллиметром, поползло вверх, по обмотанной, сжатой плоти. Оно скользило по маслу, преодолевая сопротивление отека, вращаясь вокруг шеи.
— Ай! Ой! А-а-а! — скулила Людмила.
— Не ори, соседей напугаешь, решат, что мы тут свинью режем. Хотя разница невелика, — Вера криво усмехнулась, но рук не ослабила, продолжая монотонно раскручивая нить.
Золото скрипело. Коля зажмурился, не в силах на это смотреть.
Последний рывок. Раздался влажный, чмокающий звук — спасительный «чпок».
Колье соскочило с самой широкой части распухшей шеи и оказалось в руках у Веры.
Людмила обессиленно рухнула спиной на стену, жадно хватая ртом воздух и ощупывая багровую полосу на коже, которая выглядела как след от виселицы.
— Жива… — выдохнула она, не веря своему счастью.
Коля сполз по стене в лужу воды, вытирая пот со лба.
Вера подошла к умывальнику в углу, тщательно, с мылом, дважды вымыла колье. Смыла чужой пот, масло, частички чужой кожи и ауру предательства. Потом поднесла украшение к свету, прищурилась, осматривая каждое звено на предмет повреждений.
— Целое, — резюмировала она наконец. Голос звучал спокойно, даже буднично, будто она только что закончила перебирать гречку. — Замок не погнут. Повезло вам. Крупно повезло.
Она надела колье на себя. Золото приятно, весомо легло на ключицы, вернувшись на свое законное место. Вера почувствовала, как к ней возвращается сила. Границы восстановлены. Враг повержен, унижен и мокр.
Она медленно повернулась к родственникам. Те смотрели на нее снизу вверх с немым ужасом, уважением и робкой надеждой на амнистию.
— Значит так, — начала Вера, вытирая руки о чистый край передника.
В бане повисла звенящая тишина. Только капала вода с носа Людмилы: кап-кап.
— За моральный ущерб, попытку хищения и вопиющую антисанитарию с моим золотом… Люда, ты завтра с утра, как только солнце встанет, берешь лопату.
— Зачем? — пискнула сватья, кутаясь в мокрую простыню.
— Перекапываешь мне весь огород под картошку. Всю дальнюю делянку, где целина. Тебе полезно. Лимфодренаж, физическая нагрузка, свежий воздух. Шея похудеет, давление нормализуется, дурь из головы выйдет. И чтобы ни одного сорняка я не видела.
Людмила открыла рот, чтобы возмутиться таким произволом, но встретилась тяжелым взглядом с Верой и молча, покорно кивнула.
— А я? — робко, с надеждой спросил Коля. — Верочка, я же помогал… я спасал… я воду носил…
— А ты, Коля, — Вера окинула брезгливым взглядом грязный, залитый водой, маслом и пеной пол предбанника, разбросанные инструменты и комки мокрых простыней. — Ты идешь в баню. По-настоящему.
— Париться? — с робкой улыбкой спросил муж.
— Стирать. И драить пол. Ты сидишь здесь, пока не отстираешь все простыни от масла и мыла. И пока пол не будет блестеть так же, как это колье. Воду будешь греть в ведре, бойлер не включай — электричество нынче дорогое. Щетку возьмешь под лавкой.
Она сделала паузу, наслаждаясь моментом.
— И чтобы к утру духу твоего банного здесь не было. Все должно сиять стерильностью операционной.
Вера поправила прическу, гордо расправила плечи и направилась к выходу, чувствуя себя королевой положения.
В дверях она остановилась, коснувшись пальцами спасенного золота, и обернулась через плечо:
— И не дай бог я еще раз увижу, что кто-то «греется» с моим имуществом или на моей территории без спроса. В следующий раз я кусачки применю по назначению, но уже к выступающим частям тела, а не к металлу. Я доступно объясняю?
— Доступно, — нестройным хором ответили мокрые, жалкие фигуры в углу.
Эпилог
Вера вышла на крыльцо. Вечерний воздух был свежим, чистым и прохладным. Гроза прошла стороной, оставив после себя только свежесть.
Шашлык, конечно, безнадежно перестоял в маринаде, но это уже были мелочи жизни. Главное, что теперь на даче будет очень тихо, спокойно и чисто. Иерархия в стае была восстановлена.
Она улыбнулась своим мыслям и неспешно пошла к мангалу жарить мясо. Одной порцией придется сделать больше — работникам нужно усиленное питание, завтра у них будет очень тяжелый день.
Над поселком зажглась первая звезда, обещая ясную погоду для земляных работ.
