Звук был сухим и ритмичным, похожим на то, как дятел долбит кору больного дерева. Это ноготь большого пальца Олега стучал по экрану смартфона. В тишине квартиры, где даже холодильник, казалось, гудел вполголоса из уважения к ситуации, этот стук звучал вызывающе громко.
Олег сидел на краю дивана, сгорбившись над светящимся прямоугольником. Его губы беззвучно шевелились, повторяя цифры. Он не смотрел на закрытую дверь спальни, за которой лежала Галина Петровна. Для него та комната уже превратилась из жилого помещения в актив, подлежащий ликвидации.
— Шестнадцать пятьсот… если вычесть налог и услуги риелтора… — пробормотал он, нервно дергая ногой. — Марин, ты слушаешь? Гараж я решил не сдавать. Продадим сразу. Рынок сейчас на пике, дураков много, купят и эту развалюху.
Марина сидела в кресле напротив, обхватив себя руками за плечи. Ей было холодно, хотя батареи жарили во всю мощь. Этот холод шел изнутри, от липкого страха и стыда, который накрывал её каждый раз, когда муж открывал рот.
— Олег, пожалуйста, — её голос дрожал, но она старалась говорить твердо. — Прекрати. Она же слышит. Стены тонкие.
— Кто слышит? — Олег фыркнул, не отрываясь от подсчетов. — Человек в состоянии сопора? Я тебя умоляю. Она третий день не встает. Вчера я заходил — лежит, смотрит в потолок, никого не узнает. «Доктор» же ясно сказал: необратимые процессы. Организм выключается.
Он произнес это с такой легкостью, будто речь шла о старом компьютере, который пора сдать в утиль.
— Это не повод делить её вещи, пока она дышит, — возразила Марина.
Олег наконец поднял на неё глаза. В них не было горя, только холодный, колючий расчет загнанного зверя.
— Это не дележка, Марина. Это антикризисное управление. У меня через неделю платеж по кредиту за тот «неудачный проект», помнишь? Если я его не закрою, мы сами пойдем жить на теплотрассу. Я просто реалист, который заботится о нашем будущем, пока ты играешь в святошу.
Он встал и прошелся по комнате. Паркет жалобно скрипнул под его тяжелыми шагами. Олег остановился у окна, глядя на двор, заставленный машинами.
— Я всю жизнь ждал, Марин. Всю жизнь. То «Олежек, потерпи», то «Олежек, заработай сам». Я и пытался сам! Но без стартового капитала в этой стране только горб заработаешь. А капитал — вот он. В этих стенах, в этом старом паркете, в даче с протекающей крышей.
Он резко развернулся к жене, и его лицо исказила гримаса, которую он сам, наверное, считал страдальческой, но выглядела она как оскал.
— Я договорился с оценщиком на понедельник. Он придет с фотографом. Сказал, пока мебель стоит, квартира выглядит «жилой и уютной». Пустые стены пугают покупателей, создают ощущение заброшенности. Так что нам на руку, что всё… так совпало.
Марина вжалась в кресло. Ей казалось, что воздух в комнате стал густым и вязким.
— Ты приведешь чужих людей в дом, где умирает твоя мать? Ты совсем потерял совесть?
— Я нашел калькулятор, Марин! Совесть ипотеку не платит. И долги коллекторам не прощает.
Олег подошел к серванту. Старое стекло звякнуло, когда он рывком открыл дверцу. На полке, среди парадного хрусталя, который доставали только на Новый год, стояла пузатая бутылка дорогого коньяка. Галина Петровна хранила её с юбилейного вечера покойного мужа.
— Вот, — Олег достал бутылку, сдувая с неё пыль. — Символично. Батя берег, мать берегла. А выпьем мы. Чтобы добро не пропадало. Ей уже всё равно, вкусовые рецепторы отказываются работать первыми. А коньяк выдохнется, пробка-то рассохлась.
Он уверенно сорвал акцизную марку. Пробка поддалась с мягким хлопком, выпустив наружу терпкий аромат винограда и дубовой бочки.
— Давай, Марин. За упокой… то есть, за облегчение страданий. И за новые начинания.
Он налил янтарную жидкость в два бокала, даже не спросив жену. Марина отвернулась к стене. Ей хотелось заткнуть уши, исчезнуть, раствориться. Но она сидела, пригвожденная к месту привычкой подчиняться и страхом остаться одной.
— Не буду, — тихо сказала она.
— Как хочешь. Мне больше достанется.
Олег залпом опрокинул рюмку, поморщился, занюхал рукавом дорогой рубашки и удовлетворенно выдохнул.
— Хороший. Выдержанный. Как и цена на этот метр квадратный.
Он снова рухнул на диван, вытянул ноги и закрыл глаза, погружаясь в сладкие мечты о том, как закроет долги, купит новую машину и наконец-то заживет так, как, по его мнению, заслуживал. А за стеной было тихо. Пугающе тихо.
Прошел час. Бутылка опустела на треть. Страх и остатки приличий растворились в алкоголе, уступив место пьяной, размашистой хозяйственности. Олег больше не шептал. Он чувствовал себя капитаном корабля, который наконец-то получил штурвал.
В руках у него появился рулон ярко-желтых стикеров, найденный в ящике письменного стола.
— Так, — громко сказал он, подходя к ковру на стене. — Этот пылесборник — на помойку. Совок. Чистый совок. Кто сейчас вообще вешает ковры на стены? Аллергия в чистом виде.
Он с размаху прилепил желтый квадрат прямо на ворс. Листок держался плохо, но Олега это не волновало. Он метил территорию.
— Хрусталь… — Он постучал пальцем по стеклу серванта. — Марин, тебе надо? Салатницы там, рюмки эти допотопные? Нет? Значит, на Авито. Или бомжам выставим у подъезда, пусть интеллигентно бухают.
Он налепил стикер «Продать» прямо на стекло.
Олег кружил по комнате, как хищная птица. Стикеры появлялись везде: на телевизоре («На дачу»), на старом кресле («Выбросить»), на стопках книг («Макулатура»). Он упивался своей властью над вещами, которые раньше были для него неприкосновенны.
Его взгляд упал на резную деревянную шкатулку, стоявшую на комоде. Это была личная вещь Галины Петровны. Неприкосновенная территория. Она никогда не разрешала Олегу в неё лазить, даже в детстве.
— О! — Глаза Олега загорелись нездоровым блеском. — Шкатулочка. Тайны Мадридского двора.
Он схватил шкатулку, взвешивая её в руке.
— Тяжеленькая. Тут точно рыжье должно быть. Мать же, помнишь, рассказывала, что у бабки были кольца царские с рубинами? Небось, запрятала и молчала, как партизан.
Он попытался открыть крышку, но замочек был заперт. Олег дернул сильнее, дерево жалобно хрустнуло, но не поддалось.
— Вскроем, — процедил он, ковыряя замок ногтем. — Отдам в ломбард. Куплю себе наконец нормальные диски на колеса. Литые, черные. Мать всё равно это не носила, берегла. Для кого берегла? Для единственного наследника! Для меня!
Марина резко встала. Чаша её терпения переполнилась, и через край полилась горячая, злая обида.
— Олег, ты ведешь себя как мародер на поле боя! — выкрикнула она. — Ты еще не похоронил её, а уже зубы золотые готов вырывать! Поставь шкатулку на место! Немедленно!
Олег медленно повернулся к ней, прижимая шкатулку к груди, как украденный кусок хлеба. Его лицо покраснело, глаза налились мутной злобой.
— Не учи меня жить, Лена… то есть Марина! Какая разница! — рявкнул он. — Я эту жизнь терпел сорок лет! Всё детство в обносках, пока она «на книжку» откладывала. Вся юность — в поучениях. Хватит! Теперь я тут хозяин. Это моя компенсация! За всё! За то, что она мне квартиру сразу не переписала, когда отец умер. Я, может, уже директором холдинга был бы, если б старт был нормальный!
— А если она выйдет? — тихо, почти шепотом спросила Марина, глядя на него с брезгливым ужасом, будто видела впервые.
Олег запрокинул голову и рассмеялся. Смех был лающий, неприятный, отскакивающий от стен.
— Кто? Она? — Он небрежно ткнул пальцем через плечо в сторону спальни. — Да она до туалета с ходунками полчаса ползет! Не дрейфь. Сегодня ночью всё решится. Я уже и костюм черный приготовил. И музыку подобрал. Скорбную, но со вкусом. Шопена.
Он снова плеснул себе коньяка, расплескав немного на полированный стол. Жидкость темным пятном растеклась по дереву, впитываясь в лак.
— Мы заслужили эту квартиру, Марин. Мы страдали. Мы терпели её капризы. Теперь наша очередь жить. Справедливость — это когда ресурсы достаются тем, кто может ими воспользоваться.
За дверью спальни что-то щелкнуло. Звук был четкий, металлический. Но Олег, увлеченный своей речью и алкоголем, этого не услышал. Он поднял бокал, салютуя закрытой двери.
— Ну, спасибо тебе, мама, за счастливое детство. И, главное, за обеспеченную старость… мою! Земля тебе пухом…
Он не успел донести бокал до рта.
Дверь спальни не скрипнула, как обычно. Она распахнулась с резким, сильным ударом, врезавшись ручкой в стену. Штукатурка посыпалась на пол.
Марина вскрикнула и инстинктивно вжалась в спинку дивана. Олег замер в нелепой позе, с поднятым бокалом и открытым ртом. Его лицо начало медленно вытягиваться, превращаясь в маску животного, первобытного ужаса.
На пороге стояла Галина Петровна.
Никаких ходунков. Никакой серой ночнушки. Никакого запаха лекарств и старости.
На ней было облегающее ярко-красное платье в пол, которое Олег смутно помнил по фотографиям тридцатилетней давности. Платье сидело безупречно, подчеркивая прямую спину, которую она обычно прятала за старческой сутулостью. Глубокое декольте открывало шею, украшенную ниткой крупного жемчуга.
Седые волосы, которые еще утром казались безжизненной паклей, были уложены в элегантную высокую прическу. На лице — профессиональный вечерний макияж: алая помада в тон платью, четкие стрелки на глазах. В этих глазах не было ни намека на предсмертную муку или деменцию. В них светился холодный, острый ум и ироничное презрение.
Вместо градусника и стакана с водой она держала в одной руке стильный кожаный клатч, а в другой — яркий конверт с логотипом туристической фирмы.
В комнате повисла звенящая тишина. Слышно было только, как тяжелое дыхание Олега сбивается с ритма.
Аромат корвалола исчез мгновенно. Его безжалостно вытеснил тонкий, сложный шлейф дорогих духов — что-то с нотками сандала и жасмина. Запах денег, свободы и жизни.
Пальцы Олега разжались сами собой. Дорогой хрустальный бокал выскользнул из потной ладони и встретился с паркетом. Звон разбитого стекла прозвучал как выстрел стартового пистолета. Осколки брызнули во все стороны, коньячная лужа поползла к ботинкам Олега, но он даже не отдернул ногу.
— Ма… Мама?! — просипел он. Голос сорвался на фальцет, став похожим на писк резиновой игрушки. Ноги предательски подогнулись, и он буквально сполз по стене, хватаясь свободной рукой за край комода, на который сам же налепил стикер «На помойку». — Ты же… Ты же при смерти была!
Галина Петровна сделала шаг вперед. Её туфли на высокой шпильке цокнули по полу уверенно и властно. Она перешагнула через осколки и лужу коньяка с грацией королевы, обходящей грязь на дороге.
— Была, — её голос звенел, чистый и сильный. В нем не было ни следа той шаркающей интонации, к которой привык сын. — При смерти от скуки, сынок. Глядя на то, какой у меня сын идиот вырос.
Она остановилась посреди комнаты, превратившейся в склад с желтыми ценниками, и медленно обвела взглядом пространство. Её взгляд задержался на шкатулке, которую Олег всё еще судорожно прижимал к груди, сидя на полу.
— Положи на место, — сказала она спокойно, но так, что у Олега похолодело внутри.
Он выронил шкатулку. Она глухо ударилась об пол, но не открылась.
— Но… но врач… — лепетал Олег, пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли в кучу. — Ты же стонала! Ты бульон пила с ложечки! Я сам слышал! Я видел!
— Стонала? — Галина Петровна усмехнулась уголком рта. — Это была дыхательная гимнастика по системе Стрельниковой, болван. Полезно для диафрагмы. А бульон — это детокс перед пляжем. Надо же было скинуть пару килограммов, чтобы влезть в это платье.
Она подошла к столу, взяла бутылку коньяка, повертела её в руках, читая этикетку.
— А «врач», который приходил и шептался с тобой в коридоре, — продолжила она, ставя бутылку обратно с легким стуком, — это мой косметолог, Эмма Марковна. Делала мне альгинатные маски на дому. Ты же даже не удосужился проверить её диплом. Тебе было достаточно услышать то, что ты хотел услышать. Я хотела проверить, будешь ли ты мне стакан воды подавать или начнешь квадратные метры рулеткой мерить. Ты начал мерить. Ты даже рулетку не взял, ты калькулятор достал.
Марина, наконец, обрела дар речи. Она поднялась с кресла, чувствуя, как краска стыда заливает лицо.
— Галина Петровна, мы… мы просто… мы так переживали… — пролепетала она, понимая, как жалко это звучит.
— Ты — может быть, — отрезала свекровь, даже не удостоив её взглядом. — А вот этот… — она небрежно кивнула на сына, который пытался подняться, скользя ладонями по обоям. — Этот уже меня похоронил, оплакал, продал и деньги потратил. И заметь, потратил бездарно. Даже напиться нормально не смог, половину на пол пролил.
— На какие деньги?! — взвизгнул Олег, наконец обретя равновесие. В его голосе прорезалась истерика. Страх перед «восставшей» матерью сменился паникой за своё финансовое будущее. — Это же… Это же наследство! Квартира в центре! Ты не имеешь права! Я единственный наследник по закону! У меня долги!
В прихожей раздался мелодичный звонок. Дверь открылась — Олег в пылу «инвентаризации» забыл её запереть.
В коридор вошел высокий, статный мужчина лет шестидесяти пяти. Благородная седина, бронзовый загар, светлый льняной костюм и два огромных, дорогих чемодана на колесиках. Он улыбался широко и открыто — так улыбаются люди, у которых впереди долгая жизнь, полная удовольствий.
— А вот и мой трансфер, — лицо Галины Петровны мгновенно изменилось. Исчезла жесткость, появилась мягкая, кокетливая улыбка. — Познакомься, Вадик… ой, прости, Олег. Вечно путаю тебя с твоим отцом, вы оба так похожи в своей глупости. Это Эдуард. Мы летим в Доминикану. Надолго. Может быть, навсегда. Климат там для суставов полезнее, чем сырость в этой квартире и твое нытье.
Олег стоял с открытым ртом, переводя безумный взгляд с матери на незнакомца.
— В Доминикану? — прошептал он, будто это слово было ругательством. — На какие шиши?! У тебя пенсия пятнадцать тысяч! Это мои деньги! Это моя квартира!
— Твоя? — Галина Петровна рассмеялась, запрокинув голову. Смех был легким и счастливым. Она открыла клатч и достала сложенный вчетверо документ с синей печатью. — Нет, сынок. Квартира уже не совсем моя. И уж точно никогда не будет твоей.
Она помахала бумагой перед его носом, как веером.
— Знаешь, что такое договор пожизненной ренты с банковским обеспечением? Или, как говорят на Западе, обратная ипотека? Чудесная вещь для одиноких пенсионеров, у которых жадные, бестолковые дети.
Олег побледнел так, что стал сливаться с белой стеной. Он знал, что это такое. Он читал об этом, но всегда считал это уделом одиноких стариков, у которых никого нет.
— Ты… ты заложила квартиру банку? — прохрипел он, хватаясь за сердце.
— Именно, — кивнула мама с сияющей улыбкой. — Банк оценил её очень щедро. Район-то элитный, потолки высокие. Они выплатили мне огромный паушальный взнос и будут переводить солидную сумму ежемесячно до конца моей жизни. На красивую жизнь, на океан, на Эдуарда, на свежие манго по утрам. А после моей смерти квартира отойдет банку. Полностью. До последнего гвоздя.
Она сделала паузу, наслаждаясь эффектом, наблюдая, как рушится мир в глазах сына.
— Так что, сынок, наследство ты свое только что пропил. Вот этот коньяк — это был твой единственный ликвидный актив. И ты его разбил. Какая ирония.
Олег смотрел на неё с чистой, незамутненной ненавистью.
— Ты… ты сумасшедшая! — заорал он, брызгая слюной. — Ты оставила родного сына нищим! У меня коллекторы! Они меня убьют! Ты мать или ехидна?!
— Я мать, которая устала, — жестко, как отрезала, произнесла Галина Петровна. — У тебя есть руки, ноги и голова. Хоть и пустая. Я тебя вырастила, выучила, женила. Квартиру тебе первую купила, которую ты благополучно проиграл на бирже. Дальше — сам. Я свой материнский долг отдала с процентами. Теперь я хочу пожить для себя. Впервые за сорок лет я никому ничего не должна.
Она подошла к Эдуарду и взяла его под руку. Тот галантно поцеловал ей пальцы и подмигнул ошарашенному Олегу.
— Пойдем, Галочка, такси ждет. Не будем тратить время на… пыль.
Галина Петровна обернулась у порога. Её взгляд скользнул по расклеенным желтым стикерам.
— А тебе, Олег, я оставляю эти бумажки. Можешь наклеить себе на лоб надпись «На помойку». Это будет честно. Ты сам себя оценил.
Она перевела взгляд на невестку, которая стояла ни жива ни мертва.
— Марина, пошли. Я тебе хоть сережки свои отдам, те, с топазами, из шкатулки. Я их успела достать, пока этот дурак замок ковырял. Забери их, пока он не пропил и их. Ты женщина неплохая, только с мужем тебе фатально не повезло. Бросай его, девочка, пока не поздно. Он и тебя продаст по запчастям, как только ты заболеешь или состаришься. Он уже посчитал, сколько ты стоишь.
Марина застыла на секунду. В её голове пронеслись все эти годы: унижения, экономия, вечное нытье Олега, его жадность. Она посмотрела на мужа, который сидел на полу среди лужи коньяка и осколков — жалкий, злой, обвиняющий весь мир в своих бедах. И вдруг поняла, что Галина Петровна права. Абсолютно права.
Она медленно взяла свою сумку с кресла.
— Марин, ты куда?! — заорал Олег, пытаясь встать, но поскользнулся на мокром паркете. — Стой! Ты что, с ней?! А кто убирать будет?! Кто мне ужин приготовит?!
Но ответом ему был только стук каблуков и звук захлопнувшейся тяжелой двери.
В квартире стало тихо. Липкая, тяжелая тишина накрыла комнаты, как саван. Только желтые стикеры яркими пятнами горели на вещах, которые больше никому не принадлежали.
Олег остался сидеть на полу, сжимая в руке пустой рулон клейкой бумаги. В нос бил приторный, удушливый запах разлитого коньяка, смешанный с запахом его собственного краха. Единственное, что ему досталось от «богатой» мамы — это похмелье, и оно обещало быть долгим, как полярная ночь.
