Самолёт приземлился ранним утром, когда столица ещё только разминалась после ночи — зевала светофорами, потягивалась первыми трамваями, щурилась от бледного октябрьского солнца. Марина вышла из рукава аэровокзала с небольшим чемоданом на колёсиках, рюкзаком за плечами и тем особым ощущением лёгкости, которое бывает только в начале путешествия, когда всё впереди и ничего ещё не испорчено.
Она летела сюда больше шести часов. Из города, где осень пахнет кедром и рекой, где небо такое широкое, что кажется — оно придавит тебя своей синевой, если зазеваешься. Летела по приглашению Светланы — троюродной сестры, с которой виделась последний раз на похоронах общей тётки лет восемь назад, а до этого — на свадьбе, которую уже почти забыла. Но Светлана написала сама, неожиданно, в конце лета: «Приезжай, давно собирались, остановишься у нас, места хватит, познакомишься с городом как следует». Марина долго думала, перечитывала сообщение, потом согласилась. Взяла отпуск. Купила билеты.
В метро она сидела с картой в телефоне и смотрела, как мимо проплывают станции с незнакомыми названиями. Всё было чужое и поэтому интересное. Она любила это состояние — быть новенькой в городе, не знать, куда повернуть за углом, открывать что-то простое как откровение.
Выйдя на нужной станции, Марина первым делом зашла в небольшой магазин у выхода. Она понимала, что едет в чужой дом — пусть и к родственнице, но всё же. Взяла большую упаковку дорогого сыра, вяленые томаты в масле, оливки двух сортов, ломкие хлебцы в красивой упаковке, плитку горького шоколада и бутылку белого вина. Не слишком много — не хотела перегружать стол и выглядеть навязчиво. Не слишком мало — чтобы прийти не с пустыми руками. Так, как принято у приличных людей. Сложила всё в бумажный пакет, который дала кассирша, и с лёгким сердцем вышла на улицу.
Светлана встретила её в дверях — полная, шумная женщина лет пятидесяти, с крашеными каштановыми волосами и голосом, который опережал её саму примерно на полкорпуса.
— Маринка! Боже, как ты похудела! Или нет — похорошела! Давай сюда, давай, я сама, — она подхватила чемодан, потащила в прихожую. — Коля! Коля, иди, Марина приехала!
Из глубины квартиры появился Коля — муж Светланы, крупный мужчина с добродушным лицом и усами, которые, казалось, жили отдельной от него жизнью. Пожал Марине руку, кивнул одобрительно.
— Ну, с дороги — это хорошо. Сейчас чай.
Квартира была просторная, хотя и немного отягощенная тем бытовым беспорядком, когда каждая вещь явно нужна хозяевам, просто непонятно зачем и почему именно здесь. Марине отвели небольшую комнату с диваном и видом во двор. Она распаковала самое необходимое, умылась, переоделась и вышла к столу.
Выложила свои покупки. Светлана оглядела их с вежливой улыбкой.
— О, оливочки, хорошо. Коля, смотри, оливочки.
Коля посмотрел на оливки без особого энтузиазма, но кивнул.
Они пили чай, разговаривали — Светлана рассказывала про детей, которые уже выросли и разъехались, про работу, которую она недавно сменила и теперь жалеет, про соседей сверху, которые делают ремонт уже второй год. Марина слушала, кивала, отвечала на вопросы про свою жизнь. Всё было вполне мило. Вечером поели, выпили вино, которое Марина привезла — Светлана сказала «ничего так», что для неё, судя по всему, означало похвалу.
Потом Марина легла спать и провалилась в сон почти мгновенно — сказалась ранняя дорога.
Утро второго дня началось со скрипа паркета за дверью и приглушённых переговоров на кухне. Марина полежала немного, слушая город за окном — он был совсем другим, чем её город, более плотным, более суетливым, — потом встала, оделась и вышла.
Светлана стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Коля сидел за столом с газетой — настоящей, бумажной, что удивило Марину. При виде гостьи оба как-то переглянулись — быстро, но Марина заметила.
— Доброе утро, — сказала она.
— Доброе, доброе, — откликнулась Светлана. — Садись, сейчас завтракать будем.
Позавтракали. Марина спросила про планы — она хотела посмотреть несколько музеев, побродить по старым кварталам, которые видела на фотографиях. Светлана покивала рассеянно. Потом, когда Коля вышел покурить на балкон, вдруг поставила локти на стол и посмотрела на Марину с выражением, которое та не сразу сумела расшифровать.
— Слушай, Марин, — начала Светлана, — я хотела спросить. Ты же понимаешь, как всё это… в общем. Ты живёшь у нас, это нормально, мы рады. Но вот вчера — оливки, конечно, хорошо, но… Мы думали, ты продукты возьмёшь. Ну, на всех. Вино, что-нибудь к столу нормальное. Десерты. У нас же расходы…
Марина не сразу поняла. Переспросила:
— В смысле?
— Ну, ты в гости приехала, живёшь бесплатно, — Светлана произнесла это спокойно, почти деловито. — По-хорошему, стол — это на тебе. Продукты, вино, может, что-нибудь к чаю. Мы же тебя принимаем, квартира, всё такое…
Марина молчала секунду. Потом ещё секунду.
Она хотела сказать: я летела шесть часов. Я купила билет, который стоил совсем не мало. Я взяла всё, что полагается приносить в чужой дом. Я не просилась ночевать — вы пригласили. Она хотела сказать всё это, но вместо этого сказала только:
— Хорошо. Я схожу в магазин.
И Светлана просветлела лицом.
Марина надела куртку и вышла из квартиры. Постояла на лестничной клетке. За соседской дверью кто-то смотрел телевизор — мелодраматические голоса, музыка. Она подышала, успокоилась, пошла вниз.
В магазине она ходила между рядами с чувством человека, которого только что обобрали посреди улицы, но вежливо — так, что он сам не понял в какой момент. Взяла хлеб, сыр, колбасу, яйца, молоко, печенье к чаю. Бутылку красного. Всё это было вполне нормально и даже не особенно дорого само по себе — просто неприятно было понимать, зачем она это делает и кто это придумал.
Вечером Светлана накрыла на стол с видом хозяйки, устроившей праздник. Коля ел с аппетитом. Разговор шёл про политику и дачу. Всё было почти как обычно.
Ночью Марина долго не могла заснуть.
На третий день она уже знала, что что-то пойдёт не так — это было в воздухе, как тот момент перед грозой, когда птицы замолкают.
За завтраком Светлана сказала, как бы между прочим:
— Маринк, ты же по музеям хотела? Мы с Колей тоже бы сходили. Давно не были. Компанией веселее.
— Конечно, — согласилась Марина, — приятно будет.
— Ну и хорошо. Только ты билеты возьми.
Марина посмотрела на неё.
— Билеты — на всех?
— Ну а как, — засмеялась Светлана. — Ты же гость, ты нас приглашаешь, можно сказать. Мы с тобой, значит — на твоей ответственности.
Логика была настолько перевёрнутой, что Марина не нашла, что ответить. Гость приглашает хозяев. Гость платит за хозяев. Гость, которого пригласили, несёт расходы тех, кто его пригласил.
Она купила билеты. На троих.
В музее она бродила по залам и смотрела на картины, но думала о другом. Думала о том, что Светлана, кажется, давно уже не воспринимает её как гостью — а как некий источник финансирования их с Колей культурного досуга. Думала о том, что сама она, по всей видимости, позволила этому случиться — молча, вежливо, из неловкости.
Коля перед одной из картин долго стоял, склонив голову набок.
— Что-то я не понимаю, что тут нарисовано, — сказал он наконец.
— Импрессионизм, — объяснила Марина.
— А, — кивнул Коля, — ну тогда ладно.
После музея Светлана предложила пообедать — «тут рядом есть хорошее местечко, давно хотела». Местечко оказалось рестораном с льняными скатертями и меню на плотной бумаге. Не самым дорогим, но и совсем не дешёвым. Они сели, заказали. Когда принесли счёт, Светлана посмотрела на него, потом на Марину — и промолчала. Коля промолчал тоже.
Марина взяла счёт.
Она шла домой немного позади них и думала — спокойно, почти академически, — что вот это и есть та точка, в которой человек обычно начинает ненавидеть родственников. Не потому что они плохие. А потому что они хорошие по-своему, но это «по-своему» совершенно не совпадает с твоим.
Светлана всю дорогу говорила о ресторане — что мясо было суховато, но соус ничего, и что в другой раз надо попробовать рыбу.
Дома Марина прошла в свою комнату, закрыла дверь и открыла телефон.
Хостел нашёлся быстро — недалеко от центра, в старом доме с высокими потолками и облупленными стенами, которые кто-то явно пытался покрасить во что-то жизнерадостное, но не вполне справился. Зато отзывы были хорошие: «тихо», «чисто», «хорошая кухня», «приятные соседи». Марина прочитала несколько, посмотрела фотографии.
Потом открыла чат со Светланой и долго смотрела на экран.
Она могла написать правду. Могла написать, что ей некомфортно, что она не ожидала такого формата гостеприимства, что, по её понятиям, человека, которого пригласили, не принято нагружать расходами за всю семью. Могла написать всё это — вежливо, без злобы, просто как факт.
Вместо этого она написала: «Света, я нашла место поближе к маршруту, так удобнее будет ездить. Переберусь завтра с утра, спасибо тебе за гостеприимство».
Светлана ответила быстро: «Ой, ну как хочешь. Мы же не гнали. Обидно немного».
Марина закрыла телефон и легла на диван, глядя в потолок.
Обидно. Им обидно.
Она пролежала так с полчаса, потом встала, аккуратно сложила вещи обратно в чемодан — всё, что успела разложить по полочкам и стульям — и поставила его у двери. Чемодан стоял готовый, как верный пёс, который всегда знает, когда хозяин собирается уходить.
Следующее утро было другим.
Светлана за завтраком была суховата — не груба, нет, она была слишком светской дамой, чтобы позволить себе грубость, но именно суховата: отвечала коротко, смотрела мимо. Коля, кажется, вообще не понял, что происходит, и ел яичницу с видом человека, у которого всё хорошо.
Когда Марина вызвала такси и вышла с чемоданом в коридор, Светлана наконец вышла из кухни.
— Слушай, — сказала она, — я вот одного не пойму. Мы тебя пригласили в гости, приняли как родную, а ты…
— Света, — мягко перебила Марина.
— Нет, ты дай скажу. Мы тебя пригласили в гости, но думали, что ты еды на всех купишь, — возмутились хозяева уже открыто, и в этой фразе было что-то такое, что Марина вдруг совершенно отчётливо поняла: Светлана сама верит в то, что говорит. Не притворяется, не манипулирует расчётливо — она действительно убеждена, что так правильно. Что гость обязан. Что приехать в чужой дом — значит принять на себя расходы тех, кто тебя впустил.
Марина смотрела на неё и думала: это не злой человек. Это человек с очень другой картиной мира. Картина эта не совпадает с её. Вот и всё.
— Я купила, — сказала она спокойно. — Я купила и в первый день, и во второй. Я оплатила музей и обед. Мне кажется, это было справедливо. Но я рада, что хоть немного побыла в столице. Спасибо, что приняла.
Она сказала это без иронии. Почти без иронии.
Светлана поджала губы, но промолчала. Коля помахал из коридора — искренне, без обиды.
Такси ждало внизу.
Хостел был на четвёртом этаже старого доходного дома, куда вёл широкий лестничный пролёт с чугунными перилами. Марина поднималась, волоча чемодан через ступеньку, и думала, что это, пожалуй, красиво — такая лестница в старом городе, в такое серое октябрьское утро.
На ресепшене сидела молодая женщина с длинной косой и читала что-то в телефоне. Посмотрела на Марину без особого интереса, но доброжелательно.
— Заселяетесь?
— Да.
— Чувствуйте себя как дома и хорошего вам дня.
Комната была небольшая — на несколько человек, но сейчас, в будний день, свободная почти полностью. Только на дальней кровати спал кто-то, завернувшись в одеяло с головой. Марина выбрала кровать у окна, закинула рюкзак, поставила чемодан.
Посмотрела в окно — двор-колодец, бельё на верёвках, кошка на подоконнике напротив.
Она вдруг почувствовала что-то похожее на облегчение. Не радость — облегчение, как бывает, когда долго держишь что-то тяжёлое и наконец ставишь на пол. Не потому что больно было держать, а просто — зачем?
Она достала телефон, открыла карту и начала смотреть, куда пойти сегодня. Набережная. Маленький музей гравюр, о котором ей рассказал кто-то давно, и она записала. Старый рынок, который работает только по утрам.
Она успеет на рынок, если выйдет прямо сейчас.
Рынок пах яблоками, пряностями, свежим хлебом и чем-то неопределённо кисловатым — так пахнет любой настоящий рынок, где торгуют не для туристов, а для местных. Марина ходила между рядами, трогала холодные бока тыкв, пробовала мёд с деревянной лопаточки, разговаривала с торговкой, которая предлагала домашний сыр и называла всех покупателей «милая».
Она купила немного всего — для себя, для никого больше. Кусок сыра, горсть сушёного инжира, маленький пирог с капустой, завёрнутый в бумагу. Нашла скамейку в небольшом сквере рядом, открыла пирог и съела его прямо так, глядя на голубей и на людей, которые шли мимо по своим делам.
Было тихо. Было хорошо.
Она думала о Светлане — не с обидой, обида уже прошла или, скорее, не успела толком сформироваться. Думала о том, что люди бывают устроены очень по-разному, и это не всегда чья-то вина, а просто факт, с которым надо уметь обходиться. Светлана видела в её приезде что-то вроде возможности — и это, наверное, тоже по-своему честно, просто они с Мариной не договорились заранее, каждая приняла свои правила игры за очевидные.
Очевидное у всех разное. Это важно помнить, особенно с родственниками.
Голубь подошёл совсем близко и посмотрел на неё оранжевым глазом — деловито, без страха.
— Нет, — сказала ему Марина, — пирог не дам.
Голубь постоял ещё секунду и улетел.
Вечером она вернулась в хостел усталая и довольная — в той редкой пропорции, когда усталость приятна, потому что за ней стоит что-то настоящее. Она прошла восемь улиц, которые хотела пройти. Постояла у реки. Зашла в маленькую галерею, где молодой художник выставлял акварели — размытые городские пейзажи, которые были не про конкретный город, а про то чувство города, которое остаётся потом. Купила одну открытку.
В хостеле на общей кухне кто-то варил кофе — запах расплывался по коридору. За столом сидели двое — парень с дредами и читал что-то на планшете, девушка с рюкзаком в ногах что-то писала в блокнот. Они не обращали на Марину никакого внимания — и это тоже было хорошо.
Она поставила чайник, достала из рюкзака инжир и сыр, нарезала хлеб.
Никто не смотрел на неё с ожиданием. Никто не пересчитывал мысленно, достаточно ли она принесла. Никто не обижался, что мало, и не благодарил, что много.
Она была просто человеком на кухне, который ест свой ужин.
За окном столица шумела своим вечерним шумом — большим, сложным, равнодушным и поэтому свободным. Марина смотрела на огни в окне напротив и думала, что у неё ещё есть несколько дней и она потратит их именно так: сама, для себя, в своём темпе, без счётов и ожиданий чужих и своих.
Она открыла блокнот и начала писать — просто так, ни для кого, — что видела сегодня. Голубей. Акварели. Кошку в окне колодца. Торговку с сыром, которая назвала её милой.
Это было её путешествие.
Оно только начиналось.
