Яна возвращалась с работы и думала только об одном — горячем душе и тишине. Восемь часов за компьютером, потом ещё час в переполненном автобусе, и теперь вот эти последние пятьсот метров от остановки до дома, которые почему-то всегда казались самыми длинными. Виталий шёл рядом, листая что-то в телефоне, — они вообще редко разговаривали по дороге домой, каждый в своём пузыре усталости.
У подъезда стоял Семён Аркадьевич — хозяин квартиры, которую они снимали уже два года. Яна сразу почувствовала что-то не то: он стоял как-то скованно, мял в руках ключи, не смотрел в глаза.
— Добрый вечер, — сказал он и сразу, без предисловий. — Я хотел поговорить. Лично, не по телефону.
Они поднялись в квартиру, сели на кухне. Семён Аркадьевич объяснил коротко: сын возвращается из другого города, женится, им нужно жильё. Договор расторгается. Две недели на сборы.
Яна смотрела на клетчатую скатерть на кухонном столе — ту самую, которую они купили в первый месяц после переезда на распродаже в IKEA — и пыталась понять, что именно она сейчас чувствует. Мысли не складывались в слова. Просто тишина внутри, и где-то на краю этой тишины — что-то похожее на панику.
— Мы всё поняли, — сказал Виталий. — Спасибо, что лично пришли.
Семён Аркадьевич ушёл. Дверь закрылась.
Яна встала, налила себе воды, выпила залпом. Поставила стакан на стол. Виталий уже держал телефон у уха.
— Ты кому звонишь? — спросила Яна.
— Маме. Надо сказать.
— Виталь, подожди. Давай сначала сами разберёмся, что будем делать.
Но он уже говорил:
— Мама, привет. Да, всё нормально, но тут такое дело…
Яна опустилась на стул и стала смотреть в окно. За стеклом темнело небо, зажигались окна в соседних домах. Виталий рассказывал матери всё — про хозяина, про две недели, про то, что не знает, куда теперь. Голос у него был как у подростка, которого застали за чем-то недозволенным и который теперь ждёт, что взрослые всё решат.
— Мама говорит, можем к ним переехать, пока не найдём что-то, — сказал Виталий, убирая телефон. — Бесплатно, всё равно комната пустует.
— Виталь, — Яна повернулась к нему. — Ты серьёзно? Ты даже не спросил меня.
— А что тут спрашивать? Нам негде жить.
— Есть варианты. Можно снять комнату — хотя бы временно. Я могу попросить на работе аванс. Давай поищем что-то подешевле в соседних районах.
Виталий посмотрел на неё так, будто она предлагала что-то заведомо абсурдное.
— Яна, у родителей бесплатно. Зачем платить, если можно так жить?
— Потому что я не хочу жить у твоей матери.
— Да ладно тебе. Пару месяцев, не больше. Пока не найдем нормальный вариант. Мама нормально к тебе относится.
Яна хотела сказать многое. Что Маргарита Николаевна никогда особо не скрывала своего мнения о невестке — провинциалке из Тамбова без связей и без квартиры. Что каждый визит к свекрови заканчивался у Яны головной болью. Что слово нормально в применении к этой женщине она бы не стала использовать никогда.
Но Виталий смотрел на неё с таким искренним непониманием, что спорить было бесполезно. Он уже решил. Он уже позвонил. Он уже согласился — за двоих.
— Хорошо, — сказала Яна. — Хорошо.
Она встала и пошла в комнату. Села на кровать, обхватила колени руками и уставилась в стену. Тревога сидела где-то под рёбрами, тихая, но настойчивая.
Они переехали через неделю. Двое чемоданов, несколько коробок с книгами и кухонной утварью — вот и всё, что накопилось за два года совместной жизни. Маргарита Николаевна встретила их у ворот дома — большого частного дома в ближнем Подмосковье, который свёкор Леонид Петрович построил ещё в девяностые. Улыбка у свекрови была широкая, радушная, почти театральная.
— Ну наконец-то, — сказала она, обнимая сына. — Живите, сколько нужно. Места хватит.
Яне достался короткий кивок и взгляд, который трудно было назвать тёплым.
Комната для них была небольшая, но чистая — с узкими окнами и старым диваном, который скрипел при каждом движении. Яна разложила вещи, повесила на вешалку рабочую одежду, поставила на подоконник маленький горшок с цветком, который везла с собой — единственное живое напоминание о прежнем доме.
Первые два-три дня всё было почти терпимо. Маргарита Николаевна кормила их ужином, расспрашивала Виталия о работе, даже предложила Яне помочь разобрать коробки. Леонид Петрович был человеком немногословным — появлялся за столом, ел, уходил в свою мастерскую в конце двора. Яна пыталась уловить в нём союзника, но свёкор смотрел сквозь неё так же равнодушно, как смотрел бы на мебель.
На четвёртый день Маргарита Николаевна зашла на кухню, когда Яна мыла посуду после завтрака.
— Яночка, ты вот эти кастрюли не так ставишь, — сказала свекровь, перекладывая кастрюлю с одной полки на другую. — Тяжёлое всегда должно быть снизу. Я так всю жизнь делаю.
— Хорошо, — сказала Яна.
— И губку после мытья отжимай насухо. Влажная губка — это бактерии.
— Хорошо, Маргарита Николаевна.
Свекровь постояла ещё немного, окинула кухню взглядом и вышла. Яна смотрела ей вслед и думала: ладно. Это её дом. Её правила. Пара месяцев.
Но пара месяцев — это легко сказать.
Уже через две недели Яна поняла, что комментарии свекрови — это не случайные замечания, а что-то вроде системы. Посуда вымыта недостаточно тщательно. Пол после уборки блестит не так. Борщ, который Яна сварила в воскресенье, оказался слишком кислым — Маргарита Николаевна сообщила об этом за столом, при муже, с тем особым выражением лица, которое говорит всё и сразу. Виталий в такие моменты смотрел в тарелку или вдруг начинал говорить о чём-то совершенно постороннем — о погоде, о футболе, о новостях.
Яна работала менеджером в небольшой логистической компании. Рабочий день с девяти до шести, плюс дорога — туда и обратно почти два часа. Зарплата — пятьдесят две тысячи, не густо для Подмосковья, но они с Виталием всегда справлялись.
Виталий работал в автосервисе мастером — зарабатывал немного больше, тысяч шестьдесят — семьдесят в месяц, но нестабильно: бывали месяцы хорошие, бывали тихие.
Раньше они вместе тянули аренду, коммуналку, еду — и ещё откладывали понемногу. У Яны был отдельный счёт, на котором лежало около ста двадцати тысяч — она копила аккуратно, переводя каждый месяц по десять-пятнадцать тысяч, на всякий случай.
Теперь аренды не было, но появилось другое.
Маргарита Николаевна как-то плавно, почти незаметно начала распределять домашние обязанности. Сначала попросила Яну сварить суп — раз уж она всё равно дома в обеденный перерыв — иногда работала удалённо. Потом оказалось, что Яна теперь готовит ужин каждый день, потому что у свекрови болит спина. Потом — что стирает на всех, потому что машинка всё равно одна и логичнее загружать её полностью. Потом — что убирает весь дом по субботам, потому что Маргарита Николаевна в субботу ездит на рынок и возвращается усталой.
Виталий в это время сидел за компьютером. Или смотрел телевизор в гостиной с отцом. Или ехал куда-то с другом — посмотреть машину, встретиться, просто так.
Однажды вечером, в пятницу, Яна вернулась с работы особенно вымотанной — был трудный день, клиент не подписал документы в последний момент, начальник был раздражён, в автобусе пришлось ехать стоя. Она зашла в дом и первым делом услышала голос свекрови из кухни:
— Яна, ты сегодня ужин готовишь? Леонид уже спрашивал.
Яна остановилась в коридоре, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза на несколько секунд. Потом сняла пальто, повесила его на крючок и пошла на кухню.
В ту же ночь, когда Виталий уснул, Яна лежала рядом с открытыми глазами и смотрела в потолок. Скрипел диван при каждом его дыхании. За стеной что-то бормотал телевизор. Она думала о том, что прошёл уже месяц, и никакого нового жилья на горизонте не было — Виталий поиски особо не вёл, говорил, что смотрит, но когда Яна спрашивала, что именно он смотрел — пожимал плечами.
На следующий день она сама открыла сайты с арендой. Нашла несколько вариантов в пределах разумной цены и доступности до работы. Распечатала на листочке. Положила перед Виталием за завтраком.
— Вот, посмотри. Вот этот неплохой — тридцать пять тысяч, однушка, тридцать минут от метро.
Виталий посмотрел на листочек, потом на Яну.
— Яна, нам сейчас незачем торопиться. Здесь хорошо.
— Виталя, мне здесь нехорошо.
— Мама тебя что, обижает?
— Она мной командует. С утра до ночи. И ты этого не видишь.
— Она просто привыкла к порядку. Характер такой.
— Я работаю восемь часов, потом еду два часа, потом готовлю, убираю, стираю — на всех. На четырёх взрослых людей. Ты понимаешь, что это ненормально?
Виталий отложил вилку.
— Яна, ну потерпи. Мы в её доме живём. Нельзя же вести себя как в гостинице.
— Я не прошу вести себя как в гостинице. Я прошу тебя либо начать искать жильё, либо хотя бы поговорить с матерью.
— Я не буду ссориться с мамой из-за посуды.
— Это не про посуду, — сказала Яна тихо.
Но Виталий уже встал из-за стола.
Прошло ещё две недели. Маргарита Николаевна к тому времени освоила новый жанр — контроль передвижений. Началось это как-то само собой: однажды Яна задержалась после работы — зашла в аптеку, потом к коллеге зашла на пять минут по делу — и вернулась на сорок минут позже обычного. Свекровь встретила её в коридоре с таким видом, будто Яна пропала на три дня.
— Где ты была? Я уже начала беспокоиться.
— В аптеке. И по делу зашла.
— Могла бы предупредить.
— Я взрослый человек, Маргарита Николаевна.
— Ты живёшь в моём доме, — сказала свекровь просто, без интонации, и это было хуже любого крика.
После этого началось то, что Яна про себя называла отчётностью. Когда уходишь, когда возвращаешься, куда идёшь, с кем. Маргарита Николаевна спрашивала это не грубо, а с такой материнской озабоченностью, которая была бы уместна по отношению к шестнадцатилетней дочери, но никак не к тридцатилетней замужней женщине. Виталий, которому Яна об этом говорила, только пожимал плечами: мама просто беспокоится, она всегда такая была.
Яна звонила маме в Тамбов — не для того чтобы жаловаться, а просто услышать голос. Мама спрашивала, как дела. Дочь говорила, что всё нормально, и обе знали, что это неправда, но разбираться было некогда и незачем.
У мамы была крохотная двухкомнатная квартира, где она жила с Яниным младшим братом — студентом. Места там не было. Да и уезжать от мужа в родительский дом — это был бы уже другой разговор, которого Яна пока не была готова начинать.
А потом случился разговор про деньги.
Был обычный вечер — вторник, кажется. Яна только что убрала со стола после ужина, Виталий ушёл к себе с телефоном, Леонид Петрович курил на крыльце. Маргарита Николаевна сидела за кухонным столом с кружкой чая и смотрела на Яну с тем выражением, которое означало: сейчас будет разговор.
— Яночка, садись. Хочу обсудить один вопрос.
Яна присела напротив, сложила руки на столе.
— Я вот подумала, — начала свекровь. — Вы с Виталиком уже почти два месяца здесь живёте. Расходы-то в доме есть — свет, газ, продукты. Было бы правильно, если бы ты свою зарплату отдавала мне. Я буду распоряжаться, закупать что нужно, вести хозяйство. Мне не привыкать.
Яна смотрела на свекровь и несколько секунд молчала. Просто молчала. Потом медленно выпрямилась на стуле.
— Маргарита Николаевна, — сказала она наконец. — Я правильно понимаю? Вы хотите, чтобы я отдавала вам всю свою зарплату?
— Ну, на общие нужды. Это же логично.
— Нет, — сказала Яна.
Свекровь подняла бровь.
— Что значит нет?
— Это значит нет. Я не буду отдавать вам свою зарплату. Если нужно компенсировать расходы — мы можем обсудить фиксированную сумму. Но своими деньгами я буду распоряжаться сама.
Маргарита Николаевна поставила кружку на стол с тихим, но отчётливым стуком.
— Ты забываешься, Яна. Мы тебя приютили, живёте бесплатно, я готовлю…
— Вы готовите? — Яна склонила голову набок. — Маргарита Николаевна, я готовлю ужин каждый день. Я убираю дом. Я стираю на четверых. Я делаю всё это после полного рабочего дня. Бесплатно для меня это не выглядит.
Кровь прилила к лицу свекрови, шея покраснела, пальцы сжались вокруг кружки.
— Ты… ты не понимаешь, что говоришь.
— Понимаю, — сказала Яна ровно. — Может, впервые за два месяца — но понимаю.
— После всего, что мы для вас сделали…
— Что вы сделали, Маргарита Николаевна? Предложили крышу над головой — да, за это я благодарна. Но это не даёт вам права распоряжаться моими деньгами, моим временем и моей жизнью. Да мне выгоднее квартиру снимать, чем тут жить.
— Мы тебя приютили, а ты зажралась и теперь нос воротишь, — фыркнула свекровь, и в голосе её было что-то такое — не злость даже, а брезгливость, как будто Яна была чем-то мелким и неблагодарным, чем-то, что подобрали с дороги и зря.
Яна сидела и смотрела на неё. Где-то в груди что-то сжалось — не от обиды, а от какой-то окончательной ясности. Как будто последний туман рассеялся, и стало видно всё как есть.
Она встала. Не быстро, не резко — просто встала, отодвинула стул и вышла из кухни.
В комнате она открыла шкаф и достала чемодан. Руки у неё слегка дрожали — не от страха, а от того, что долго сдерживала и вот — отпустила. Она складывала вещи методично: одежда, документы в папке, ноутбук, зарядки, цветок с подоконника — поставила в небольшую коробку, чтобы не рассыпалась земля.
За спиной открылась дверь. Маргарита Николаевна стояла в проёме, скрестив руки.
— Яна, ты что делаешь? Это что — истерика?
Яна не ответила. Продолжала складывать.
— Неблагодарная. Я так и знала, что из тебя толку не будет. Виталик заслуживает другой жены.
Яна защёлкнула замки на чемодане. Подняла его. Взяла в другую руку сумку с ноутбуком.
В коридоре стоял Виталий — в майке и спортивных штанах, с растерянным лицом. Видимо, услышал голоса.
— Яна, что происходит? Куда ты?
Яна остановилась перед ним. Посмотрела ему в глаза — долго, внимательно, как смотрят на что-то, что пытаются запомнить или наконец разглядеть.
— Виталий, — сказала она тихо. — Почему ты молчал? Всё это время — почему ты не сказал ей ни слова?
Виталий открыл рот. Потом закрыл.
— Ну… мама она. Как я буду на неё…
— Ладно, — сказала Яна. — Понятно.
Она взяла чемодан и пошла к выходу.
— Яна! — крикнул Виталий. — Подожди! Куда ты сейчас, на ночь глядя?
Она уже была у двери.
На улице было холодно — октябрь, ветер, фонари качались над дорогой. Яна вышла за ворота и остановилась на тротуаре. Телефон в кармане. Она открыла приложение такси, ввела адрес.
Алёна жила в Москве, на Войковской — они дружили ещё с университета, перезванивались раз в неделю, виделись реже, но Яна знала: Алёна скажет приезжай, не спросив ничего лишнего. Так и вышло. Яна написала коротко: можно к тебе? Алёна ответила через минуту: конечно, жду.
Такси приехало через восемь минут. Яна поставила чемодан в багажник, села на заднее сиденье, закрыла дверь. Машина тронулась.
Она смотрела в окно на тёмные деревья вдоль дороги. Виталий звонил — раз, второй, третий. Яна смотрела на экран, как гаснет его имя, и не брала трубку. Не потому что злилась. А потому что не знала, что сказать — и не была уверена, что хочет это знать.
Когда такси въехало на шоссе и огни посёлка остались позади, Яна откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Было странное чувство — не облегчение и не горе, а что-то между. Как выдох после долгого задержанного дыхания.
Она думала о том, что сегодня вечером впервые за два месяца никто не скажет ей, как правильно мыть посуду. Никто не спросит, куда она идёт. Никто не будет ждать от неё ужина.
И думала о Виталии — о том, как он стоял в коридоре и молчал. Не первый раз молчал — она понимала это теперь отчётливо. Он молчал, когда мать указывала ей на ошибки за столом. Молчал, когда она жаловалась ему наедине. Молчал, когда было слышно, что Яне тяжело. Это было не равнодушие в чистом виде — он её любил, наверное, по-своему. Но его любовь была такой, которая не предполагала выбора. Он никогда не выбирал её сторону — не потому что не хотел, а потому что не умел. Не научился. Или не захотел учиться.
Алёна открыла дверь ещё до того, как Яна позвонила, — видимо, слышала лифт. Обняла без слов, взяла чемодан, затащила в прихожую.
— Чай или что покрепче? — спросила Алёна.
— Чай, — сказала Яна. — Пока чай.
Они сидели на кухне до часа ночи. Яна рассказывала — не торопясь, без надрыва, просто рассказывала, как оно было. Алёна слушала, иногда кивала, иногда говорила что-то короткое. Не давала советов — просто была рядом, и этого было достаточно.
Когда Яна наконец легла спать на раскладном диване в Алёниной гостиной, она долго смотрела в потолок. Виталий больше не звонил — может, лёг спать, может, решил дать ей время. Маргарита Николаевна, конечно, не звонила.
Яна думала: что теперь. Не в смысле паники — а в смысле реального вопроса. Комната на съём — она смотрела варианты ещё раньше, когда пыталась убедить Виталия уехать. Деньги на счету есть — сто двадцать тысяч, первый взнос и пару месяцев аренды перекроют. Работа стабильная. Документы при ней.
Потом думала о браке. О том, чего ждала от него и что получила. Она не хотела развода — или не хотела раньше. Боялась, наверное. Боялась начинать всё заново в тридцать лет, боялась одиночества, боялась признать, что что-то не получилось. Держалась за привычное.
Но сейчас, лёжа на чужом диване и размышляла: а чего именно держалась? Человека, который не встал на её защиту ни разу? Отношений, в которых её мнение не спросили даже в момент жилищного кризиса?
Не знаю, — думала Яна. — Честно, не знаю.
Утром она позвонила на работу, объяснила, что по личным обстоятельствам нужен один день. Потом открыла ноутбук и написала Виталию — не длинно, без обвинений: «Нам нужно поговорить. Серьёзно. Встретимся на нейтральной территории, не у твоих родителей».
Виталий ответил через полчаса: » Хорошо. Когда?»
Они встретились в кафе — том самом, где ужинали в день их первой годовщины три года назад. Яна выбрала его не специально, просто оно было удобно расположено. Но когда вошла и увидела те же деревянные столики, тот же приглушённый свет — что-то сжалось внутри.
Виталий уже сидел. Выглядел плохо — не спал, судя по всему. Смотрел в стол, когда она подошла. Поднял взгляд.
— Яна, — начал он. — Я хочу сказать…
— Подожди, — остановила его Яна. — Дай я скажу сначала.
Он замолчал.
— Я не ухожу от тебя из-за твоей матери, — сказала Яна. — Мать — это отдельная история. Я ухожу потому, что ты ни разу — слышишь, ни разу — не встал рядом со мной. Не сказал ей: Яне некомфортно, давай это обсудим. Не сказал мне: ты права, я займусь жильём. Ты просто ждал, пока всё само рассосётся. А оно не рассасывается, Виталик.
Виталий смотрел на неё. Нижняя губа у него чуть дрогнула.
— Я не умею с ней спорить. Ты не понимаешь, какая она бывает.
— Умею ли я — это другой вопрос. Но я не должна была одна разбираться с ней. Это должно было быть твоей задачей.
— Яна, я исправлюсь. Я поговорю с мамой, найду квартиру…
— Виталий, — она смотрела на него. — Я слышала это уже. Потерпи, она просто такая, найдём что-нибудь. Сколько раз?
Виталий опустил голову.
— Я не знаю, что будет дальше, — сказала Яна. — Я правда не знаю. Но мне нужно время — своё, отдельное, без этого всего. Ты понимаешь?
— Понимаю, — сказал он тихо. — Но это значит…
— Это значит, что я сниму комнату. Мы возьмём паузу. Настоящую.
Он не ответил. Сидел и смотрел куда-то в сторону, на улицу за окном. Яне показалось, что он хочет что-то сказать — что-то важное, что, может, изменило бы разговор. Но он не сказал.
Через два дня Яна сняла комнату в хорошей квартире на троих — в Москве, недалеко от работы. Хозяйка оказалась приятной женщиной средних лет, соседи — тихие, взрослые люди. Яна перевезла чемодан, поставила цветок на подоконник. Распаковала ноутбук. Повесила одежду.
Это была маленькая комната — метров двенадцать. Но в ней было её собственное пространство, её тишина, её утро без чужих комментариев.
Виталий писал иногда — спрашивал, как она, говорил, что думает о ней, один раз написал, что разговаривал с мамой. Яна отвечала коротко. Ей нужно было время — не для того чтобы обидеться, а для того чтобы понять, что она сама хочет. Не что правильно, не что принято — а чего именно хочет она.
Месяца через полтора она поняла, что не скучает по их совместной жизни так, как ожидала. Скучала по идее этой жизни — по тому, какой она должна была быть. По утренним разговорам за кофе, по совместным планам на выходные, по ощущению, что рядом есть кто-то близкий.
Но когда она вспоминала реальные последние месяцы — автобус, усталость, кухня свекрови, тишина мужа в коридоре — ничего похожего на тоску не было.
Однажды вечером она сидела у окна с книгой и чаем. Цветок на подоконнике стоял как всегда — молчаливый, неприхотливый, не требующий ничего лишнего. Яна смотрела на него и думала о том, что иногда самые важные решения принимаются не в момент крика и слёз, а вот в такие вечера — тихие, обычные, когда за окном темнеет и больше не надо никуда спешить.
Она не знала ещё, чем всё закончится с Виталием — будет развод, или пауза перерастёт во что-то другое, или они встретятся через год и поймут, что оба изменились. Жизнь редко укладывается в готовые ответы.
Но одно она знала точно: то, что она вынесла из этих двух месяцев в чужом доме, — это не горечь и не злость. Это понимание того, сколько она стоит. И что это — не то, что кто-то другой имеет право определять за неё.
