Я возвращалась домой в особенном настроении — том редком, почти праздничном, которое бывает только когда что-то долгожданное наконец случается. Три месяца сверхурочных, три месяца отчётов, правок, согласований, переговоров с клиентами, которые сами не знали, чего хотят, — и вот наконец Виктор Андреевич вызвал меня к себе, пожал руку и сказал, что компания ценит таких сотрудников. Конверт лежал в сумке, и я периодически касалась его пальцами сквозь ткань — просто чтобы убедиться, что он на месте.
В метро я уже мысленно распределяла деньги. Мы с Серёжей давно говорили о том, что неплохо бы обновить диван в гостиной — старый продавился так, что за него было уже неловко перед гостями. Или, может, отложить на отпуск? В этом году мы никуда не ездили, и я скучала по морю. Можно было бы и то, и другое, если распорядиться с умом.
Я поднималась по лестнице нашего подъезда и слышала, как за дверью работает телевизор. Серёжа был дома — значит, сегодня можно сесть, поговорить спокойно, вместе решить, куда пойдут деньги. Мне нравилось, когда мы так делали — вместе, за чаем, без спешки.
Я открыла дверь, сбросила туфли.
— Серёж, представляешь, мне сегодня премию дали! — крикнула я из прихожей, снимая пальто. — Большую. Я даже не ожидала, что столько.
Он вышел из кухни. В руках держал кружку, выражение лица было какое-то… странное. Не радостное и не удивлённое. Скорее — слегка виноватое, но прикрытое привычной невозмутимостью, за которой он умел прятаться, когда хотел.
— Да, знаю, — сказал он.
Я остановилась.
— Знаешь?
— Ты же вчера говорила, что должны были дать сегодня.
— Ну да, но я не знала точную сумму, я сама только сегодня…
— Кать, — он сделал небольшую паузу, отпил из кружки, — твою премию я на смартфон племяннику потратил, — спокойно сообщил мне муж.
Несколько секунд я просто стояла и смотрела на него. Мне казалось, что я ослышалась — не потому что слова были непонятными, а потому что смысл их не желал укладываться в голове. Слова были самые обычные, русские, знакомые — но вместе они складывались во что-то совершенно невозможное.
— Что? — сказала я наконец.
— Димке. Сестра просила. У него старый совсем был, разбитый, она уже давно хотела поменять, а тут ты говорила про премию…
— Подожди, — я подняла руку, останавливая его. — Подожди. Деньги я только сегодня получила. Как ты успел?
— Я снял деньги, которые должны были на ипотеку пойти.
— Серёжа, — сказала я очень тихо, — получается, ты снял мои деньги. Без моего разрешения. Теперь, чтобы оплатить ипотеку, я должна отдать свою премию?
— Ну, да, мы же семья. — Он пожал плечами с таким видом, словно объяснял что-то очевидное. — Что значит без разрешения? Общий бюджет.
Я прошла на кухню, потому что надо было куда-то идти, надо было двигаться, иначе я бы просто окаменела в прихожей. Поставила сумку на стул, подошла к окну. За стеклом было уже темно, горели окна соседнего дома.
— Общий бюджет, — повторила я. — Хорошо. Давай поговорим об общем бюджете. Когда мы последний раз вместе решали, куда потратить деньги?
— Кать, ну зачем ты так…
— Нет, правда. Когда? Я хочу вспомнить.
Он молчал. Я обернулась. Он стоял в дверях кухни, держа кружку двумя руками — жест, который говорил о том, что он не знал, что сказать, но признавать это не собирался.
— Полгода назад, — сказала я, — когда нужно было заплатить за ремонт в ванной — ты помнишь, как это происходило? Ты пришёл и сказал: «Я договорился с мастером, он придёт в среду, надо столько-то». Я спросила: а откуда деньги? Ты сказал: возьмём из твоей заначки. Не из нашей. Из моей.
— Это было срочно.
— Потом был телевизор для твоей мамы. Ты тогда тоже сказал, что уже купил. Я тогда промолчала.
— Потому что согласилась.
— Потому что устала спорить. — Я покачала головой. — Это не одно и то же, Серёж. Совсем не одно и то же.
Он поставил кружку на столешницу.
— Слушай, ну Димка реально ходил с разбитым экраном уже полгода, Наташа просила помочь…
— Я слышу тебя. Я понимаю, что Наташа просила. Я понимаю, что Диме нужен телефон. Это всё — важные вещи, я не спорю. Но я хочу, чтобы ты понял одну вещь.
Я подошла к столу и взяла сумку, расстегнула её, достала конверт и положила его на стол между нами.
— Вот этот конверт мне дали сегодня. Перед этим три месяца я приходила на работу раньше всех и уходила позже всех. Три месяца я вела проект, который мог провалиться в любой момент — и не провалился, потому что я не позволила ему провалиться. Я отказывалась от выходных, от вечеров с тобой — помнишь, как ты обижался, что я всё время с ноутбуком? Вот за это мне дали эти деньги. Лично мне. За мою работу.
— Катя…
— И сегодня утром, пока я ехала на работу, а потом обратно, я думала о том, как мы вместе решим, куда их потратить. Может, диван. Может, отпуск. Может, что-то ещё. Я хотела сесть с тобой и поговорить. Понимаешь? Не ты один решаешь. Не я одна. Вместе.
Он молчал. В его молчании было что-то, что я не могла сразу прочитать — то ли защитная броня, то ли что-то начинало пробиваться сквозь неё.
— Я не против помогать Наташе, — продолжала я. — Я не против Димки и его телефона. Но, Серёжа, неужели ты не мог позвонить мне? Написать? Сказать: слушай, Наташа просит, у Димки такая ситуация, как ты смотришь на то, чтобы помочь? И я бы ответила. Может быть, я бы сказала да. Может быть, мы бы нашли другое решение — чуть подождать, подобрать модель подешевле, разделить с Наташей расходы. Но я бы участвовала в этом решении. Я бы была его частью.
— Ты бы начала обсуждать, тянуть…
— Это называется — думать, прежде чем тратить.
— Наташа ждала.
— Наташа взрослая женщина. — Я произнесла это не зло, но твёрдо. — Наташа могла подождать один вечер, пока ты со мной поговоришь.
Он взял конверт, покрутил в руках. Движение было нервным — он не знал, что с ним делать, просто занял руки.
— Ты думаешь, я нарочно? — сказал он наконец. — Я не думал, что это так важно. Ну деньги и деньги. Придут ещё.
— Придут, — согласилась я. — Если я снова три месяца буду работать. Или если нам повезёт. Но дело не только в деньгах, Серёжа. Деньги — это просто то, на чём это видно отчётливее всего.
Он поднял взгляд.
— Что видно?
Я помолчала, подбирая слова.
— То, что ты привык решать. Не советоваться — решать. И это касается не только денег. Это касается того, к кому мы едем на выходные. Что мы делаем на праздники. Где проводим отпуск — если вообще его проводим. Я часто узнаю о наших планах постфактум. «Мы едем к маме в субботу». «Я пригласил Колю с женой на следующей неделе». «Мы одолжим Наташе деньги». Не вопрос — утверждение.
— Я не думал, что тебе это не нравится.
— Я не говорила. Это моя вина тоже — я молчала. Думала, что если спорить по каждому поводу, это хуже. Думала, что притрусь, привыкну. Но оказывается — не привыкла. Просто копила.
Он сел на стул у окна, где обычно сидел по вечерам с телефоном. Смотрел в стол.
— И что теперь? — спросил он.
— Теперь — ничего страшного, — сказала я, и это было правдой, а не успокоением. — Мы просто разговариваем. Наконец.
Я налила себе воды, села напротив него.
— Я хочу, чтобы у нас было правило. Простое. Любая трата, которая больше определённой суммы — мы обсуждаем вдвоём. Не ставим друг друга перед фактом. Это касается нас обоих. Если я хочу купить что-то дорогое — я говорю тебе. Если ты — говоришь мне. Нормально?
— Нормально, — сказал он тихо.
— И ещё. — Я подождала, пока он поднимет взгляд. — Эти деньги нужно вернуть. Не сейчас, не завтра — но нужно. Мне не важно, как: попросить Наташу отдать по частям, или просто отложить из следующей зарплаты. Но я хочу, чтобы мы вместе решили, куда они пойдут, когда вернутся.
Он кивнул. Медленно — так, как кивают, когда внутри идёт какая-то работа, которая снаружи не видна.
— Ты злишься? — спросил он.
— Злюсь, — призналась я. — Немного. Но больше — расстроена. Я ехала домой такая довольная. Хотела отметить. А оказалось, что праздновать уже нечего, причём я об этом даже не знала.
— Прости, — сказал он. Без оговорок, без «но», без объяснений. Просто прости.
Я посмотрела на него. Серёжа умел так вот сказать это простое, незащищённое «прости», что хотелось ему верить.
— Ладно, — сказала я. — Принято.
Мы помолчали.
— Диван всё-таки нужен, — сказала я. — Я вчера чуть не провалилась, пока смотрела сериал.
— Я знаю. Я уже давно на нём сижу, как в яме.
— Значит, договорились: когда деньги вернутся, идём выбирать диван.
— Вместе выбираем, — уточнил он с лёгкой интонацией — почти шутливой, но не совсем. Он понял, что именно это слово важно.
— Вместе, — подтвердила я.
Наташа позвонила через два дня. Видимо, Серёжа с ней поговорил, потому что она начала разговор сразу с того, что ей неловко и она не знала всей ситуации. Голос у неё был виноватый — та неподдельная виноватость, которую сложно разыграть.
— Катя, я правда не думала, что Серёжа вот так. Я просто сказала, что у Димки телефон совсем плохой, а он сразу: давай я помогу. Я думала, вы уже обсудили.
— Я знаю, — сказала я. — Ты ни при чём, Наташ.
— Я верну деньги. Постепенно, но верну.
— Хорошо. Договорились.
После того, как она повесила трубку, я сидела в тишине рабочего кабинета и думала о том, что всё могло бы пойти иначе. Можно было промолчать — снова. Можно было поворчать пару дней и забыть. Но что-то в тот вечер — может быть, усталость, может быть, может быть, три месяца работы, которые вдруг материализовались и исчезли без моего участия — не позволило.
И я была рада, что не промолчала.
Диван мы купили через полтора месяца. Светло-серый, с широкими подлокотниками, неожиданно мягкий — я сидела на нём прямо в магазине и не хотела вставать. Серёжа ходил вокруг, трогал обивку, спрашивал продавца про механизм раскладывания. Потом сел рядом.
— Берём? — спросил он.
— Берём, — сказала я.
Это было маленькое слово. Маленькое совместное решение. Но именно из таких — маленьких, обоюдных, проговорённых вслух — и складывается то, что называется жизнью вместе.
Деньги — это просто деньги. Но право голоса — это не просто право голоса. Это способ присутствовать в собственной жизни. Это разница между человеком, который живёт, и человеком, за которого живут другие.
Я выбрала первое.
И, кажется, Серёжа наконец это понял.
