Марина всегда считала, что семья — это главное. Не в том смысле, в каком об этом говорят на торжественных тостах, запивая шампанским красивые слова, а по-настоящему, нутром, каждой клеткой тела. Семья — это когда не жалко ни времени, ни сил, ни нервов.
Когда встаёшь в шесть утра, потому что надо сварить холодец, а он требует времени и терпения. Когда моешь полы после гостей уже за полночь, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить детей. Когда покупаешь продукты на целую ораву и не считаешь, сколько это стоит, потому что считать в этом контексте как-то мелко и некрасиво.
Алексей тоже любил семью. Только немного иначе.
Он любил звонить родственникам и говорить: «Приезжайте к нам, Маринка всё сделает, она у меня мастер». Любил, развалившись в кресле, слушать, как на кухне что-то шипит и булькает, как звякает посуда, как хлопает дверца духовки. Любил, когда стол ломился от закусок, а родственники охали и восхищались: «Ну, Марина, ну золотые руки!» И Алексей при этом расплывался в широкой улыбке — как будто золотые руки были в каком-то смысле его заслугой.
Первые годы Марина не замечала этого перекоса. Или замечала, но говорила себе: ну и что, мне не сложно, я люблю готовить, мне приятно, когда люди сыты и довольны. Это же не работа, это радость. Потом радость начала потихоньку выветриваться, как запах духов из старого флакона, — вроде что-то ещё есть, а вроде и нет уже ничего.
Новый год — у них. Пасха — у них. День рождения свекрови — у них, потому что «ну куда ей в её возрасте готовить, она уже немолодая». День рождения золовки — у них, потому что «у неё квартира маленькая, всем не уместиться». День рождения брата Алексея Сергея — у них, потому что «Маринка, ты же не против, правда? Ты у меня умница».
Умница кивала. Умница шла в магазин. Умница резала, варила, жарила, накрывала, убирала.
А потом однажды вечером, в самый обычный четверг, когда Марина сидела в спальне с книгой и слышала, как Алексей разговаривает по телефону в соседней комнате, — что-то изменилось.
— Серёга, да без проблем, конечно у нас! — говорил Алексей, и голос у него был такой радостный, такой хозяйский. — Маринка накроет, она у меня такая — на ней пахать можно. Не баба, а золото. Скажи ей «надо» — и всё будет. Привози всех, чего уж там.
Марина опустила книгу на колени.
За окном шёл дождь. Мелкий, осенний, монотонный. Где-то во дворе хлопнула дверца чьей-то машины. На кухне капал кран, который Алексей обещал починить ещё весной.
На ней пахать можно.
Она повторила это про себя несколько раз. Не с горечью даже, а с каким-то странным спокойствием, как человек, который наконец-то нашёл потерянную вещь — не там, где искал, а на самом видном месте, которое всё время было перед глазами.
На ней пахать можно.
Не «она у меня молодец», не «она очень старается», не «мы вместе готовимся». Пахать. Как на лошади. Как на тягловом животном. Вот так, оказывается, выглядело то, что она всегда называла семьёй и любовью.
Алексей вошёл в спальню, всё ещё улыбаясь.
— Маринк, я тут Серёге на день рождения пообещал, что справлять будем у нас. Недели через три. Ты как?
— Хорошо, — сказала Марина и перевернула страницу.
— Ну вот и отлично! — Он хлопнул её по плечу с той фамильярной нежностью, с которой хлопают по крупу хорошую, работящую лошадь.
Марина смотрела в книгу и не видела ни слова.
Три недели она жила в тишине — внешней и внутренней. Алексей ничего не замечал. Алексей вообще редко что-то замечал в том, что касалось её внутреннего мира, — это она понимала давно, просто раньше списывала на занятость и мужскую природу, а теперь понимала, что это не природа и не занятость, это просто равнодушие, завёрнутое в привычку.
Она не злилась. Злость — это горячее чувство, живое, оно требует сил. У неё не было злости. Было что-то холодное и очень спокойное, как лёд под первым снегом, — красиво и опасно.
Она не строила никаких планов. Она просто знала, что когда все соберутся и Алексей скажет «Маринка, давай на стол», — она скажет нет. Просто нет. Без объяснений, без скандала, без слёз. Просто нет.
Интересно, что он сделает с этим «нет».
За день до праздника Алексей спросил:
— Ты уже думала про меню? Может, оливье сделаешь, мать его любит, и холодец, Серёга всегда просит холодец, и горячее что-нибудь, курицу или буженину?
— Посмотрим, — сказала Марина.
— Ну ты же знаешь, как делать, — он уже уходил в другую комнату, — придумаешь что-нибудь.
Марина придумала.
В субботу к двум часам начали собираться гости. Сначала приехала свекровь — Зинаида Павловна, маленькая, живая, в нарядной кофте. Потом подтянулись золовка Наташа с мужем и детьми. Потом сам виновник торжества Сергей с женой Людой и двумя детьми-подростками. Потом ещё кто-то, кого Марина не очень хорошо знала, — какой-то давний Серёгин друг с подругой.
Квартира сразу наполнилась голосами, шумом, запахом духов и уличного холода. Дети побежали в ванную. Взрослые расселись в гостиной. Алексей носился туда-сюда, радостный, как хозяин, встречающий гостей, — он всегда умел хорошо встречать гостей, это у него получалось искренне и красиво.
Марина сидела в кресле у окна и листала телефон.
Она сделала это заранее. Причесалась, оделась в любимое тёмно-зелёное платье, накрасилась — не для гостей, для себя. Выглядела хорошо. Чувствовала себя странно легко, как будто где-то внутри что-то освободилось, перестало давить.
Алексей появился рядом, наклонился к её уху:
— Маринк, ну давай уже, народ собрался, пора накрывать.
— Нет, — сказала Марина, не поднимая глаз от телефона.
— Что? — Он решил, что не расслышал.
— Нет, — повторила она так же ровно. — Я сегодня не буду накрывать на стол.
Секунду он стоял совершенно неподвижно. Марина украдкой посмотрела на его лицо — на нём последовательно сменялись выражения: удивление, непонимание, раздражение.
— Ты шутишь? — тихо, почти свистящим шёпотом.
— Нет.
— Маринка, там люди сидят, Серёгин день рождения, что вообще происходит?
— Ничего не происходит. Я просто сегодня не буду накрывать. Можешь накрыть сам, или попросить кого-то из гостей помочь. Или поехать в кафе. Вариантов много.
Алексей выпрямился. По его лицу пошли красные пятна. Марина заметила, как напряглись желваки, как сжались кулаки.
— Это что за номера? — уже не шёпотом, с трудом сдерживаемым голосом. — Ты серьёзно сейчас?
— Абсолютно.
Зинаида Павловна с дивана повернула голову. Наташа, которая что-то рассказывала Людмиле, замолчала. Сергей сделал вид, что смотрит в телефон, — но было заметно, что он напряженно слушает.
— Марина, — Алексей снова наклонился, голос стал страшным шёпотом, который хуже любого крика, — там гости. Там моя мать. Там брат. День рождения. Ты понимаешь, что ты делаешь?
— Понимаю.
— Почему?! Что случилось?! Что я тебе сделал?!
Марина подняла на него взгляд. Спокойный, внимательный, немного любопытный — как смотрят на что-то интересное, но не пугающее.
— Ты сказал Серёге, что на мне пахать можно.
Тишина. Такая плотная, что было слышно, как в что-то упало и ребёнок засмеялся.
Алексей открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Это просто слова! Я же похвалил тебя! Я имел в виду…
— Я знаю, что ты имел в виду, — сказала Марина. — Именно поэтому я сегодня не буду накрывать на стол.
И вот тут — вот тут — что-то в нём сломалось.
Может быть, дело было в том, что гости всё слышали. Может быть, в том, что Марина говорила так невозмутимо, без слёз и трагедии, которые он мог бы как-то освоить, переломить, закричать в ответ, — а с этим спокойствием он не знал, что делать. Может быть, просто давление стало высоким. Но что-то сломалось.
Он покраснел так, что лицо стало почти багровым. Голос сорвался на что-то странное, почти визгливое.
— Ты специально меня позоришь! Специально, да?! При всех! При матери! Что ты за человек вообще!
Марина смотрела на него с тем же выражением — спокойным, чуть любопытным. Как смотрят на спектакль, который неожиданно оказался интереснее, чем ожидалось.
— Я столько лет! — он уже почти кричал, руки метались в воздухе, жесты стали какими-то детскими, беспомощными. — Я всё для этого дома! Я работаю! Я стараюсь! А ты! Один раз! Один раз накрыть на стол не можешь! Один раз!
— Много раз, — сказала Марина тихо и как-то даже мягко. — Очень много раз. Каждый праздник много лет подряд. Но сегодня — нет.
— Это истерика! Ты устраиваешь истерику!
Марина не ответила. Она заметила краем глаза, что свекровь смотрит в пол и нервно теребит край кофты. Наташа смотрит на брата с таким выражением, которое можно прочитать только как «Лёша, остановись». Сергей убрал телефон и теперь просто сидел, опустив голову. Люда рядом с ним сделалась совершенно неподвижной, как человек, который боится лишним движением что-то усугубить.
Алексей всё говорил — голос дрожал, на глазах, кажется, действительно появились слёзы, что было неожиданно и немного неловко. Он говорил о том, что он не заслужил такого отношения, что она никогда его не ценила, что он старался и старался, а она вот так. Слова путались, противоречили друг другу, теряли смысл — это уже не был разговор, это было что-то другое, что-то обнажённое и некрасивое.
Марина смотрела на него.
Ей не было жалко его. Она ждала, что будет жалко — она привыкла жалеть его, это было, наверное, частью той же системы — но жалости не было. Было только то странное лёгкое любопытство и ещё что-то — не злорадство, нет, что-то менее острое. Что-то вроде: вот оно как, значит. Вот что получается, когда «покладистая» вдруг перестаёт быть покладистой.
Она встала.
Алексей замолчал на полуслове.
— Ты куда?
— Пройдусь, — сказала Марина.
Она взяла с вешалки пальто, шарф, сумку. Надела сапоги. Всё неторопливо, спокойно, как будто просто собиралась в магазин.
— Марина!
Она открыла дверь.
— Марина, куда ты, мы не договорили!
Дверь закрылась.
На улице было холодно и немного сыро — уже не тот осенний дождь, что три недели назад, а предзимняя хмурость, голые ветки, тёмные лужи с тонкой плёнкой льда по краям. Марина шла по тротуару и думала о том, что сапоги промочит, и о том, что это совершенно неважно.
Она зашла в маленькое кафе на соседней улице — не потому что хотела есть, а потому что там было тепло и тихо, и никто там её не знал. Заказала чай и кусок пирога с яблоками. Сидела у окна. Смотрела, как по улице идут люди — кто торопится, кто нет, кто один, кто держит кого-то за руку.
Телефон молчал минут двадцать. Потом пришло сообщение от свекрови: Маринка, ты где? Ты в порядке?Марина ответила: В порядке, Зинаида Павловна, не волнуйтесь. Потом позвонила Наташа — Марина не взяла трубку. Потом написал Алексей: Возвращайся домой, хватит. Марина убрала телефон в сумку.
Пирог был хороший. Чай — горячий и слишком сладкий. За окном зажглись фонари.
Она думала о том, что произошло, — не с точки зрения «правильно или неправильно», не выстраивая защиту или обвинение, а просто смотрела на это, как смотрят на пейзаж. Много лет она была удобной. Не из слабости — нет, она никогда не считала себя слабой. А из какого-то странного убеждения, что это и есть любовь — быть нужной, быть незаменимой, держать всё на себе. И Алексей принял это убеждение как данность, как часть интерьера, как функцию. Он не воспринимал её как человека, который может устать, который может не хотеть, который имеет право сказать «нет». Он воспринимал её как ресурс — бесконечный, неиссякаемый, само собой разумеющийся.
На ней пахать можно.
Она не обиделась на эту фразу. Она поблагодарила её. Потому что эта фраза, сказанная весело и без малейшей задней мысли, была такой честной, такой незамутнённой, что всё сразу стало ясно. Не «она иногда делает больше, чем я». А вот так прямо, в лоб: пахать. Рабочий инструмент. Тягловая сила. Хорошая, покладистая, надёжная.
Нет.
Марина допила чай. Встала.
На улице стало ещё холоднее, и она плотнее запахнула пальто. Шла медленно, никуда не торопясь. Думала о том, что дома сейчас, наверное, странная атмосфера — гости, которые хотят домой, но не знают, уходить ли, Алексей, который не знает, что делать без неё, потому что, кажется, никогда об этом не задумывался. Свекровь, которая, наверное, переживает. Сергей, у которого день рождения пошёл совсем не так, как он планировал.
Ей было немного жаль Сергея. Он в общем-то был ни при чём.
Но вернуться и накрыть на стол — нет. Это было невозможно. Не из принципа и не из мести, а просто потому что это было бы ложью. А она устала жить во лжи, которую сама же и создавала, убеждая себя, что это правда.
Домой она вернулась поздно. Гостей уже не было. Алексей сидел в кресле — в том кресле, в котором она обычно сидела, — и смотрел в выключенный телевизор. Он поднял на неё взгляд.
— Пришла.
— Пришла.
— Они все ушли. Серёга расстроился. Мать ничего не поняла.
— Я знаю.
— Марина, — он помолчал. — Что с нами происходит?
Она поставила сумку. Сняла пальто. Посмотрела на него — долго, внимательно.
— Ничего не происходит. Всё уже произошло.
— Ты о чём?
— Я подам на развод.
Тишина. Долгая. Такая, что было слышно, как тикают часы в прихожей.
— Из-за одной фразы? — голос у него был странный, тихий, почти детский. — Из-за того, что я сказал Серёге?
— Нет. — Марина прошла на кухню, налила себе воды, выпила. — Не из-за фразы. Фраза — это просто фраза. Я подаю на развод потому, что много лет была для тебя инструментом, а не человеком. И я только сейчас поняла это достаточно ясно, чтобы сделать что-то с этим пониманием.
Алексей молчал.
— Ты хороший человек, — сказала она, и это было правдой, — в каком-то смысле. Ты не жестокий, не злой. Ты просто никогда не видел меня. Не как личность. Видел жену, хозяйку, функцию. И я позволяла это, потому что думала, что это и есть семья. Теперь я думаю иначе.
— Марина…
— Мне не нужен скандал. Мне не нужно, чтобы ты соглашался или не соглашался. Я просто говорю тебе, что будет.
Она пошла в спальню. Переоделась в пижаму. Легла. Взяла книгу — ту же самую, которую читала три недели назад, когда всё изменилось. Нашла страницу, на которой остановилась.
За стеной было тихо. Потом раздались шаги — Алексей ходил по гостиной, туда-сюда, туда-сюда. Потом скрипнул диван. Потом всё стихло.
Марина читала.
Буквы сначала плыли немного, потом устоялись, и она начала понимать слова. История в книге была про что-то другое — про путешествие куда-то далеко, про море и незнакомые города. Она читала про море и думала о том, что никогда не была на море одна. Всегда с кем-то, всегда в рамках чьих-то планов, чьих-то желаний.
Интересно, как это — быть у моря одной.
Наверное, хорошо.
Наверное, можно будет скоро узнать.
Она перевернула страницу.
