Тяжелая тишина в квартире Галины Петровны давила на уши, словно мы находились под толщей воды, а не на третьем этаже сталинского дома. Единственным звуком был сухой шорох газетной бумаги, в которую свекровь требовала заворачивать каждую хрустальную рюмку.
Мы разбирали верхние полки старого серванта уже четвертый час, и пыль, казалось, въелась в самые поры моей кожи. Галина Петровна, заслуженный педагог с сорокалетним стажем, восседала на венском стуле в центре комнаты, контролируя каждое мое движение.
— Света, аккуратнее с сервизом, это подарок от выпускников восемьдесят второго года, тогда еще умели делать вещи, не то что нынешний ширпотреб. Не тяни так за угол коробки, она картонная, а не железная, порвешь — потом не склеишь.
Я молча кивнула, стараясь дышать через раз, чтобы не чихнуть на «священные реликвии», ведь любой лишний звук мог вызвать лекцию о моем воспитании. Мой муж Олег, сорокапятилетний начальник отдела логистики, благоразумно сбежал во двор мыть машину, сославшись на внезапный приступ аллергии.
Ему в этой квартире всегда становилось физически плохо: он начинал сутулиться, голос становился тихим, а взгляд — виноватым. Галина Петровна называла это «уважением к матери», я же видела в этом работу невидимого пресса, который давил на него с детства.
Я потянула на себя массивную обувную коробку с самой верхней полки, рассчитывая найти там старые елочные игрушки. Дно, отсыревшее от времени, предательски прогнулось, и содержимое с шумом рухнуло на паркет, подняв облако колючей серой пыли.
На пол высыпались не игрушки, а стопки старых открыток, какие-то грамоты и пухлый фотоальбом в потрепанном бархатном переплете. Из него, кружась, как осенний лист, вылетел плотный картонный прямоугольник и лег прямо у носка моей туфли.
Я наклонилась, чтобы поднять его, машинально стряхивая пыль, и замерла, чувствуя, как по спине пробежал неприятный озноб. На черно-белом снимке, явно сделанном в фотоателье, был мой муж Олег, только очень молодой, лет двадцати, не больше.
Он смотрел в объектив с дерзким прищуром, в нелепой широкой футболке, которую сейчас назвали бы «оверсайз», и в бейсболке, надетой козырьком назад. Но пугало не это, а то, как именно была оформлена эта, казалось бы, обычная студенческая фотография.
Снимок был вставлен в самодельную картонную рамку, густо и тщательно закрашенную черной тушью по периметру. Нижний правый угол перетягивала настоящая, фактурная траурная лента из черного репса, приклеенная намертво «Моментом».
А внизу, тем самым каллиграфическим почерком, которым свекровь подписывала свои методички, было выведено: «Прощай, Олежек. 1998 год. Ты навсегда останешься в нашей памяти несбывшихся надежд».
Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая сделать вдох. Я несколько раз моргнула, надеясь, что зрение меня подводит в полумраке комнаты, но жуткая надпись никуда не исчезла.
Я посмотрела в окно: там, внизу, живой и вполне упитанный Олег протирал тряпкой лобовое стекло своего кроссовера, что-то весело насвистывая. Я снова перевела взгляд на фото, похожее на могильную табличку, и почувствовала, как липкий страх сменяется волной негодования.
— Галина Петровна? — мой голос прозвучал хрипло, будто я долго молчала. — Что это такое?
Свекровь не спеша поправила очки на переносице, подошла ко мне и взглянула на снимок с выражением легкой досады. На ее лице не отразилось ни испуга, ни тени смущения, словно я нашла не «похоронку» на живого сына, а старую квитанцию за свет.
— А, это… — она протянула сухую руку с идеальным маникюром. — Дай сюда, Света. Это сугубо личное, педагогический материал, не предназначенный для посторонних глаз и обсуждения.
Я инстинктивно отдернула руку, пряча страшную рамку за спину, потому что понимала: если отдам сейчас, правды не узнаю никогда. В голове крутились дикие сценарии: может, у Олега был брат-близнец, о котором он молчал? Или он пережил клиническую смерть, а мать решила это так своеобразно зафиксировать?
— Нашла в шкатулке свекрови фото моего мужа с черной лентой и датой 1998 год. Но муж жив! — выпалила я, чувствуя, как дрожат колени. — Я требую объяснений, Галина Петровна, вы что, его хоронили заживо?
Свекровь тяжело вздохнула, поправила безупречно уложенный пучок седых волос и медленно опустилась в свое кресло, словно на трон. Она смотрела на меня не как на невестку, а как на нерадивую ученицу, задавшую глупый вопрос посреди контрольной.
— Прекрати истерику, Света, это тебе не идет, ты же взрослая женщина, мать двоих детей. Никто не умирал физически, слава богу, тело живо и здорово, как видишь.
— А как тогда? — я не отступала, сжимая картонку так, что острые углы впивались в ладонь.
— Морально, духовно и социально, — она чеканила слова, вбивая их в пространство комнаты, как гвозди в крышку. — В девяносто восьмом году я была вынуждена похоронить его дурь, чтобы спасти человека.
Я медленно опустилась на диван напротив, потому что ноги перестали держать, и в упор посмотрела на эту железную женщину.
— Какую еще дурь?
— Ту самую, которая могла пустить его жизнь под откос и превратить в посмешище, — свекровь поджала губы в тонкую нитку. — Олег учился на втором курсе экономического, у него были блестящие перспективы, стажировка в солидном банке, приличная невеста.
Она сделала паузу, словно собиралась произнести грязное ругательство, и лицо ее скривилось в гримасе отвращения.
— …И тут начались эти пляски, этот ужасный брейк-данс, или как там звалась эта бесовщина.
— Танцы? — переспросила я, пытаясь сопоставить образ моего неповоротливого мужа с уличной культурой.
— Именно, он назвал себя «Эм-Си Олежа», ты представляешь этот уровень падения и позора для нашей семьи? Купил на вещевом рынке какие-то штаны-парашюты, в которые могли бы влезть три таких, как он, надел кепку набекрень.
Я попыталась представить своего Олега — человека, который даже на даче ходит в поло и брюках, — в образе рэпера, но фантазия буксовала.
— Он перестал учиться, стал прогуливать макроэкономику и теорию вероятности, — продолжала Галина Петровна, и в голосе ее звенела сталь. — Они с какой-то шпаной собирались ехать на гастроли в Анапу, танцевать на набережной за мелочь перед отдыхающими.
— И что вы сделали? — прошептала я, уже догадываясь, что ответ мне не понравится.
Свекровь гордо выпрямилась, расправив плечи, и в этот момент она была похожа на памятник самой себе.
— Я поступила как настоящая мать, которая желает добра и видит дальше собственного носа. Я провела радикальную санацию его жизненного пространства.
— Что вы провели?
— Чистку, Света, тотальную чистку от мусора. Однажды, когда он ушел в институт, я собрала все эти атрибуты деградации: штаны-трубы, банданы, кассеты с этой какофонией, плакаты с какими-то лохматыми неграми.
— И выбросили?
— Нет, я педагог, а не вандал, я умею ценить ресурсы, даже если они мне неприятны. Я спрятала.
Она кивнула на массивный дубовый сундук в углу комнаты, который всегда был заперт на ключ и накрыт накрахмаленной кружевной салфеткой с вазой.
— А ему сказала, что квартиру ограбили, пока меня не было дома.
Я открыла рот, хватая ртом спертый воздух, и несколько секунд просто не могла произнести ни слова.
— Ограбили? Вы сказали сыну, что воры вынесли только его старые широкие штаны и кассеты?
— Я сказала, что хулиганы вскрыли замок и забрали то, что им, видимо, близко по духу и размеру. Молодежная мода, дефицит, времена были неспокойные, — она пожала плечами с пугающим спокойствием. — Олег был наивен и подавлен, он поверил сразу.
— Он же наверняка страдал…
— Еще как, — кивнула она с нескрываемым удовлетворением. — Неделю лежал лицом к стене, отказался от еды, говорил, что это знак судьбы, что Вселенная против его творчества.
Меня передернуло от цинизма, с которым она описывала страдания собственного ребенка.
— Вы позволили ему думать, что сама Вселенная его отвергла, а это были просто вы?
— Я перенаправила его энергию в конструктивное русло! — отрезала она резко, пресекая мое возмущение. — Когда он достиг дна отчаяния, я подсунула ему учебник по аудиту и сказала, что это его единственный путь. И он смирился, пошел сдавать сессию, стал человеком.
Она указала длинным пальцем на фотографию в моей руке, словно ставила точку в споре.
— А это я сделала для себя, чтобы зафиксировать педагогический результат и никогда не забывать. В тот день умер «Эм-Си Олежа», клоун и тунеядец, и родился Олег Сергеевич, уважаемый человек. Это был необходимый акт символического прощания с глупостью.
Мне стало невыносимо душно в этой комнате, заставленной вещами, которые были дороже людей. Я смотрела на женщину, которая сидела передо мной с прямой спиной и абсолютно чистой совестью, и мне было страшно.
Она не просто сломала ему мечту, она убедила его, что он неудачник, у которого даже штаны воруют, что он не достоин своего увлечения.
— Это чудовищно, Галина Петровна, — прошептала я.
— Это эффективно, Светочка, — парировала она ледяным тоном. — Посмотри на него сейчас: квартира в центре, хорошая машина, дача, статус. Ты, между прочим, замужем за начальником отдела, а не за уличным плясуном с артритом и без копейки в кармане.
В прихожей хлопнула тяжелая входная дверь, и мы обе вздрогнули. Раздались тяжелые шаги, и голос Олега прозвучал устало, как у человека, который несет на плечах невидимый груз.
— Мам, Свет! Я закончил с машиной, нашел там у тебя в кладовке старую полироль, дай, а?
Он вошел в комнату, вытирая руки тряпкой, и сразу почувствовал напряжение, висящее в воздухе. Он увидел нас, застывших друг напротив друга, увидел перевернутую коробку на полу и, наконец, увидел фото в моих руках.
Олег замер, и его взгляд, обычно немного рассеянный, прикипел к черной ленточке на снимке.
— Кто умер? — спросил он севшим голосом, и в глазах мелькнул испуг.
Потом он присмотрелся, шагнул ближе, почти вырвал фото из моих ослабевших пальцев и прочитал надпись.
— Девяносто восьмой… — пробормотал он, шевеля губами. — Прощай… Навсегда…
Он медленно поднял глаза на мать, и в этих глазах, обычно спокойных и немного потухших, сейчас разгоралось что-то странное и страшное. Это было не просто удивление, это было крушение картины мира, в которой он жил четверть века.
— Мам? Это что такое? Я что, умирал, а мне забыли сказать?
Галина Петровна даже не пошевелилась в своем кресле, сохраняя олимпийское спокойствие.
— Это метафора, сынок, педагогический прием для твоего же блага, аллегория взросления.
— Какой еще прием? Какая аллегория с траурной лентой?
Я встала, чувствуя, что не могу больше молчать и быть соучастницей этого фарса.
— Олег, — сказала я твердо, глядя ему в глаза. — Никакие хулиганы нас тогда не грабили, это ложь. Твои широкие штаны, твои кассеты, твоя музыка… Она все это просто спрятала.
Олег медленно, словно у него затекла шея, повернул голову ко мне, потом к матери.
— Спрятала? — переспросил он тихо, и голос его дрогнул. — Ты сказала, что их украли, ты сказала: «Бог отвел тебя от этой грязи, значит, не судьба».
— И была абсолютно права! — Галина Петровна ударила ладонью по подлокотнику так, что подпрыгнула пыль. — Я спасла тебя от позора и нищеты! Ты собирался в Анапу, чтобы плясать на улице, как обезьянка!
— Я собирался на международный фестиваль! — вдруг рявкнул Олег, и голос его сорвался на фальцет, как у подростка.
— Мы готовили номер полгода, мы репетировали по ночам в подвале! Меня ждали парни, я был капитаном команды! А я… Я думал, я полный лузер, неудачник.
Он схватился за голову обеими руками, и тряпка упала на пол.
— Я двадцать пять лет думал, что я просто не создан для чего-то яркого, что Вселенная дала мне пинок. Что мой удел — это скучные отчеты, таблички и серые будни, потому что у меня украли единственное, чем я горел по-настоящему.
— Ты горел глупостью! — свекровь встала, и хотя она была ниже сына на голову, сейчас казалась гранитной скалой. — Я дала тебе профессию, стабильность, пенсию в будущем!
— Ты дала мне тоску! — выдохнул он, и это прозвучало как приговор.
Олег обвел взглядом комнату, словно видел ее впервые без пелены привычки: этот музей его несостоявшейся жизни, грамоты за олимпиады по математике, фотографии в костюмах. И ни одного следа того живого парня в кепке, которого «похоронили» в картонной рамке.
Взгляд его уперся в сундук, массивный, кованый, вечно закрытый.
— Ключ, — сказал Олег, протягивая руку.
— Что? — свекровь нервно поправила воротничок блузки.
— Где ключ от сундука, мама? Дай его мне.
— Не выдумывай глупостей, там лежит старое постельное белье и средства от моли, тебе там делать нечего.
— Ключ! — это была уже не просьба, а приказ начальника отдела логистики, но в нем звучали нотки того самого уличного пацана, который готов драться за свое.
Галина Петровна поджала губы, поняв, что привычные манипуляции дали сбой. Она молча подошла к серванту, достала из хрустальной вазочки маленькую связку ключей и с звоном швырнула ее на стол.
— Смотри, пожалуйста, любуйся на свои лохмотья, если моль их не доела за столько лет.
Олег схватил ключи, руки у него заметно тряслись, но движения были решительными. Он опустился на колени перед сундуком, как перед алтарем, и щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел стартового пистолета.
Тяжелая крышка откинулась, гулко ударившись о стену, и из недр сундука пахнуло не нафталином и старостью. Пахнуло чем-то забытым, резким, синтетическим — запахом дешевого дезодоранта и той эпохи.
Олег яростно отшвырнул стопку накрахмаленных пододеяльников и достал Их. Джинсы-трубы фирмы «Ли», необъятные, как паруса каравеллы, плотные, настоящие. Ядовито-салатовую олимпийку с полосками и бейсболку с прямым козырьком и вышивкой «Нью-Йорк».
Он прижал джинсы к лицу, глубоко втянул носом воздух, и на его лице появилась странная, болезненная улыбка.
— Они пахнут той осенью… — прошептал он. — И в кармане до сих пор лежит пачка жвачки, я чувствую ментол.
Он медленно, словно во сне, начал расстегивать свои приличные офисные брюки со стрелками.
— Олег, ты с ума сошел? — ахнула Галина Петровна, прижимая руки к груди. — Немедленно прекрати этот цирк и стриптиз!
— Отвернись, мама, если тебе стыдно, — бросил он, даже не глядя в ее сторону.
Он с трудом, кряхтя и прыгая на одной ноге, влез в широченные штаны, которые все еще были ему впору, только пояс теперь врезался в солидный живот. Натянул яркую олимпийку, молния жалобно скрипнула, сопротивляясь годам и лишним килограммам, но сошлась на груди.
Надел кепку, решительно развернув ее козырьком назад, как в юности. Он встал посреди комнаты — нелепый, грузный, смешной взрослый мужик в одежде подростка из девяностых.
Но в его глазах больше не было тоски, там горел огонь.
— Светка, — сказал он, и я впервые за годы увидела мужа таким живым. — Включи музыку, пожалуйста.
— Какую?
— Ты знаешь какую, тот самый трек, «Фристайлер» группы «Бомфанк».
Я дрожащими руками достала телефон, нашла заветный трек и нажала на воспроизведение. Характерный, ломаный, электронный бит заполнил квартиру, отражаясь от хрусталя в серванте и заставляя стекла дрожать.
Олег закрыл глаза, прислушиваясь к ритму, который, казалось, пульсировал у него в крови. Его тело, привыкшее к офисному креслу и мягкому дивану, начало вспоминать движения, заученные четверть века назад.
Он сделал резкое движение рукой — «волну», сначала коряво, суставы хрустнули, но он повторил. Плавнее, увереннее, отдаваясь потоку звука.
Он начал двигаться, и это было странно, похоже на большого медведя, который пытается вспомнить, как быть ловким. Но в этом неуклюжем танце было столько страсти, столько сдерживаемой годами энергии, что у меня перехватило дыхание.
Галина Петровна схватилась за сердце и осела в кресло.
— Боже мой… Какой позор на мою седую голову. Сорок пять лет, начальник, отец семейства. Олег, прекрати дергаться, тебя же паралич разобьет!
Олег не слышал ее криков, он был далеко, там, где ему было двадцать и все дороги были открыты. Он попробовал сделать «слайд» — скольжение ногами по паркету, носки зацепились за ковер, он пошатнулся, но удержал равновесие.
— Ритм здесь! — крикнул он, с силой ударяя себя кулаком в грудь, где билось сердце. — Он никуда не делся, мам, ты не смогла его похоронить в этой коробке!
Он повернулся ко мне, лицо его было красным, на лбу выступил пот, но улыбка сияла до ушей.
— Света! Я подаю заявку, есть городской конкурс талантов для тех, кому за сорок, неважно, как называется. Я пойду туда, я должен закрыть этот гештальт, иначе я задохнусь.
Он схватил меня за плечи своими большими руками.
— Ты будешь моим менеджером? Будешь снимать меня на видео? Мы порвем эти соцсети!
Я смотрела на него, на своего мужа, который вдруг сбросил маску уставшего клерка. И поняла, что роль менеджера, стоящего в стороне с камерой, — это слишком скучно и слишком безопасно для меня сегодняшней.
Я мягко убрала его руки со своих плеч и полезла в сумочку, нащупывая на дне то, что искала. Там, под кучей чеков, лежала помада темно-фиолетового цвета, которую я купила в порыве странного бунта, но так и не решилась использовать.
Я открыла тюбик и, глядя в зеркало серванта, жирно, вызывающе накрасила губы. Галина Петровна охнула, увидев этот цвет.
— Света, ты-то куда? У тебя двое детей школьников!
Я повернулась к мужу и улыбнулась ему так, как не улыбалась очень давно.
— Нет, Эм-Си Олежа, я не буду твоим менеджером, это мне не подходит.
— А кем тогда?
Я скинула узкие туфли, оставшись в одних носках на паркете. Расстегнула верхние пуговицы строгой блузки и решительно завязала ее полы узлом на талии, оголив живот.
— Я буду на подтанцовке, у нас будет дуэт.
Олег удивленно поднял брови, но в его взгляде читался восторг. Музыка гремела, бит нарастал, требуя действия.
Я сделала шаг вперед, резкий выпад плечом, разворот и четкую фиксацию корпуса. Тело помнило каждое движение, мышцы отозвались радостной болью.
В девяносто девятом я заняла первое место на районном конкурсе по хип-хопу, пока моя мама не сказала, что «девочкам так скакать неприлично», и не отправила меня в медицинский колледж. Мы с Олегом оказались товарищами по несчастью, жертвами родительской «заботы».
— Ты… — выдохнул он.
— Да, я тоже была в теме, — подмигнула я ему. — Давай, вспоминай базу!
Мы встали рядом, плечом к плечу, два взрослых, немного полноватых человека в центре квартиры, забитой антиквариатом и предрассудками.
— На счет три! — скомандовала я, перекрикивая музыку. — Кач!
И мы начали танцевать, двигаясь синхронно, словно репетировали это выступление всю нашу совместную жизнь. Мы топтали паркет, который «нельзя царапать», мы махали руками, рискуя снести драгоценную хрустальную люстру.
Мы смеялись, и этот смех смывал годы серости и послушания.
Галина Петровна смотрела на нас, прижав руку ко рту, и в ее глазах читался настоящий, неподдельный ужас. Она понимала, что проиграла, что ее «педагогика» рухнула, а контроль рассыпался в прах под этот назойливый электронный ритм.
Она медленно встала и попятилась к выходу из комнаты, бормоча под нос:
— Сумасшедший дом… Нужно звонить в скорую… Или психиатрам…
Но мы ее уже не слышали и не видели, мы были заняты делом. Олег вдруг попытался сделать элемент нижнего брейка, крякнул, схватился за поясницу, но не остановился, продолжая двигаться на полусогнутых.
— Осторожнее, би-бой! — крикнула я сквозь счастливый смех. — Нам еще детей из школы забирать через час!
— Заберем! — заорал он, поправляя сползающую на глаза кепку. — Прямо так и заберем, в этом виде! Пусть пацаны видят, что батя в теме и еще может дать жару!
Мы не стали ничего выяснять, не стали скандалить и требовать компенсации за украденную молодость. Мы просто вернули ее себе сами, прямо здесь и сейчас, без спроса и разрешения.
В пыльной комнате, пропитанной годами запахом старых обид и лекарств, теперь витала совсем другая энергия — живая, пульсирующая и настоящая.
Траурная рамка с черной ленточкой валялась на полу, безжалостно растоптанная широким кроссовком сорок пятого размера, и это было лучшее, что могло с ней случиться. Олег был жив, я была жива, и мы наконец-то дышали полной грудью, чувствуя, как кровь разгоняется по венам.
Мы танцевали так, словно от этого зависела жизнь всей планеты, и в каком-то смысле так оно и было — по крайней мере, жизнь нашей маленькой семьи мы точно спасли.
Вечером мы ехали домой в полной тишине, но это была не та тягостная тишина, что раньше, а уютная и теплая. Олег вел машину все в той же бейсболке, а я пыталась оттереть фиолетовую помаду влажной салфеткой, глядя в зеркальце.
— Знаешь, — вдруг сказал он, не отрывая взгляда от дороги. — А ведь мама в чем-то была права насчет «символического прощания».
— В смысле? — я удивленно посмотрела на него.
— Сегодня мы действительно кое-кого похоронили, — он улыбнулся, и морщинки вокруг его глаз разгладились. — Мы похоронили тех двух скучных людей, которые боялись жить и верили, что их мечты украли хулиганы.
Я положила руку на его ладонь, лежащую на рычаге переключения передач.
— И кто родился вместо них?
Олег прибавил газу, и машина рванула вперед, обгоняя поток.
— Родилась отличная команда, которая еще покажет этому городу, что такое настоящий олдскул.
