Жар от духовки стоял такой плотный, что казалось, его можно потрогать рукой. Воздух на кухне дрожал, искажая очертания шкафов, а шум работающей вытяжки напоминал гул взлетающего самолета, который никак не может оторваться от земли.
Лариса Петровна провела ладонью по шее, стирая испарину. Кожа была горячей и сухой, как пергамент.
Тридцать первое декабря всегда превращалось не в ожидание чуда, а в бесконечный конвейер по производству салатов, заливного и горячего. Это была вахта, которую она несла по привычке, вшитой в подкорку поколениями женщин до неё.
— Мам, я бокалы натерла, те, которые с гравировкой, — голос Кати прозвучал звонко, но в нем слышалась та особая, тонкая нотка усталости, которую мать всегда различит.
Дочь вошла в кухню, поправляя выбившуюся прядь. Она выглядела безупречно в своем новом платье цвета пыльной розы, но глаза выдавали тревогу. Катя так отчаянно хотела, чтобы этот вечер прошел идеально, что само это желание создавало напряжение, натянутое, как гитарная струна.
Лариса кивнула, не отрываясь от нарезки огурцов. Нож стучал по доске ритмично, успокаивающе: тук-тук-тук.
Антон, зять, находился на своей привычной орбите — на застекленном балконе. Сквозь стекло было видно, как он, картинно отставив локоть, держит сигарету и что-то увлеченно печатает в телефоне. Он не помогал. Он присутствовал, как дорогой, но совершенно бесполезный предмет интерьера, который нужно протирать от пыли и которым полагается гордиться перед гостями.
Лариса почувствовала укол раздражения, но привычно загнала его глубже. Не сегодня. Не портить же праздник.
Дверь балкона распахнулась, впуская в душную кухню клуб морозного пара и резкий запах табака.
— Фух, ну и морозяка! — Антон потер ладони, даже не взглянув на гору посуды в раковине. — Лариса Петровна, там скоро? Есть охота, сил нет. Я ж на обед не успел, дела, сами понимаете.
Он бросил свой телефон на кухонный стол, прямо рядом с масленкой, и потянулся к тарелке с колбасой. Лариса едва успела шлепнуть его по руке полотенцем.
— Не таскай куски, Антон. И убери телефон со стола, мешает же.
— Да пусть лежит, там зарядка, — отмахнулся он, хватая ломтик сервелата. — Мне партнер должен скинуть отчет. Конец года, закрываем сделку, я же вам не офисный планктон, у нас график ненормированный.
Он подмигнул Кате и вышел в гостиную, включать телевизор погромче.
Телефон остался лежать. Черный, глянцевый, хищный. Экран смотрел в потолок, отражая блики кухонной люстры.
Лариса вздохнула и потянулась за тяжелой чугунной утятницей. Руки, скользкие от масла, едва удерживали вес. Нужно было переставить её на другую конфорку.
В этот момент экран вспыхнул.
Никакого звука не было, только холодное голубое свечение, разрезавшее теплый полумрак кухни. Уведомление всплыло поверх заставки — фото самого Антона на фоне чьей-то чужой дорогой машины.
Имя контакта: «Мамуля».
Лариса никогда не читала чужих писем. Это было табу, вбитое воспитанием. Но текст сообщения был таким коротким и набран таким крупным шрифтом, что взгляд сам выхватил суть еще до того, как мозг успел дать команду отвернуться.
«Сынок, ты этой старой крысе улыбайся почаще. Главное, дожими тему с доверенностью на дачу до курантов. Скажи, налог так меньше. А как подпишет — сразу подаем на раздел. Хватит уже этот цирк терпеть».
Утятница с грохотом опустилась на плиту. Хорошо, что чугун прочный — другая посуда разлетелась бы вдребезги.
В висках ударило, будто кто-то невидимый ударил в гонг.
Старая крыса.
Лариса опёрлась руками о столешницу. Пальцы свело судорогой. Столешница была шершавой, в муке, но Лариса этого не чувствовала. Она чувствовала только, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает разливаться ледяная тяжесть.
Доверенность. Дача. Раздел.
Она знала код разблокировки. Никакой он был не гений кибербезопасности, этот Антон. Неделю назад он при ней вводил графический ключ — букву «L», первую букву своей фамилии. Настолько он был самовлюблен, что даже пароль выбрал в честь себя.
Лариса вытерла руки о передник. Медленно, как во сне, она протянула палец к экрану.
В гостиной гремела музыка, Антон что-то весело кричал Кате, но для Ларисы эти звуки доносились словно из-под толщи воды.
Она провела пальцем по стеклу. Буква «L». Экран послушно моргнул и открыл переписку.
Это была не просто беседа мамы с сыном. Это был план боевых действий. Стратегия по захвату вражеской территории, расписанная с цинизмом, от которого становилось физически тошно.
Лариса листала чат вверх. Движения были скупыми, точными.
— Валентина (вчера): «Ты уверен, что дача на Ларису оформлена? Если на Катьку, то сложнее, это добрачное. Надо, чтобы Лариса подарила её Кате сейчас, в браке. Или на тебя доверенность генеральную с правом продажи. Скажи, что нашел покупателя за бешеные деньги, типа лоха нашли».
— Антон: «Мам, я работаю над этим. Катька — дура набитая, она верит всему, что я пою. Я ей сказал, что хочу там спа-комплекс строить, бизнес мутить. Она уши развесила. Ларису дожму сегодня. Под коньячок».
Лариса чувствовала, как к горлу подступает желчь.
Спа-комплекс. На месте дома, который её отец строил своими руками, таская бревна на собственной спине. На месте сада, где каждое дерево имеет имя.
— Валентина (20 декабря): «Слушай, а что с машиной? Ты же говорил, кредит на тебя, а платит она?»
— Антон: «Всё по плану. Машина на маме (на тебе), платит Катька. Я ей наплел про плохую кредитную историю. Как разведемся — тачка наша, а она пусть на автобусе катается. Ей полезно, жир растрясет».
Лариса подняла глаза. В окне отражалось её лицо — бледное, с плотно сжатыми губами. Обычное лицо усталой женщины. Не «крысы».
Она быстро, методично сделала скриншоты. Отправила их себе в «Избранное» в мессенджере. Удалила сообщения из исходящих Антона.
Положила телефон на место. Повернула его ровно на тот градус, как он лежал — параллельно масленке.
Сердце не колотилось. Наоборот, оно словно замедлило ход, качая теперь не горячую кровь, а холодную, тяжелую ртуть.
В этот момент Лариса Петровна умерла. Та Лариса, которая боялась обидеть, которая сглаживала углы и пекла пироги, чтобы всем было вкусно. Родилась новая женщина. И у этой женщины в руках был скальпель.
— Лариса Петровна! — крикнул Антон из комнаты. — Ну где там утка? Мама через десять минут будет!
Лариса взяла прихватку. Ткань была жесткой, неприятной на ощупь.
— Иду, Антоша, — отозвалась она. Голос был ровным, глубоким, без единой дрожи. — Уже всё готово.
Двадцать два сорок пять.
Входная дверь распахнулась, впуская в квартиру облако сладких, удушливых духов и морозной свежести.
Валентина Игоревна явилась.
Она была похожа на новогоднюю елку, которую наряжал человек без вкуса, но с большими амбициями. Люрекс, пайетки, высокая прическа, залаченная до состояния каски. В руках она держала торт в прозрачной пластиковой коробке.
— Родные мои! — взвизгнула сватья, раскинув руки. — С наступающим! Ой, как у вас тепло, а на улице дубак!
Она сунула Ларисе торт, даже не разуваясь, и тут же кинулась к сыну.
— Сыночек! Похудел-то как! Совсем тебя тут не кормят? — Валентина демонстративно ущипнула Антона за щеку, косясь на накрытый стол.
— Кормят, мам, кормят, — усмехнулся Антон, целуя мать. — Просто я в спортзал хожу, режим.
— Ой, Лариса, а ты, я погляжу, все у плиты? — Валентина наконец соизволила заметить хозяйку дома. Взгляд её скользнул по простому платью Ларисы оценивающе и презрительно. — Ну, каждому своё. Кто-то создан для красоты, а кто-то для работы, да?
— Проходите за стол, — сухо сказала Лариса, игнорируя шпильку. — Стынет всё.
За столом Антон сразу занял место во главе, словно это был его дом, его крепость. Катя суетилась, подкладывая свекрови салаты, наливая морс. Она заглядывала мужу в глаза, ища одобрения.
— Антош, тебе положить оливье? Мама сделала, как ты любишь, с говядиной, а не с колбасой.
— Положи, — буркнул Антон, не отрываясь от телефона. — Только майонеза поменьше, я же просил.
Лариса села напротив. Она наблюдала. Теперь, когда пелена спала, она видела всё.
Видела, как Валентина брезгливо отодвигает вилкой лук в селедке под шубой.
Видела, как Антон пинает под столом ножку стула, демонстрируя нетерпение.
Видела, как Катя сжимается от каждого резкого слова мужа, но продолжает улыбаться той жалкой, извиняющейся улыбкой, от которой хочется выть.
— Кстати, о делах, — Валентина отложила вилку и промокнула губы салфеткой. — Лариса, мы тут с Антошей подумали… Насчет дачи.
Лариса медленно подняла глаза. Взгляд её был тяжелым, немигающим.
— И что вы подумали?
— Ну, время сейчас нестабильное, — затараторила сватья, делая «заботливое» лицо. — Налоги растут, законы меняются. Антоша узнавал, там какие-то сложности с оформлением земли могут быть, если собственник — пенсионер. Лучше переписать на молодых сейчас. И налог меньше, и Антону спокойнее вкладываться. Он же там стройку затеял грандиозную!
Антон поддакнул, набивая рот уткой:
— Да, Лариса Петровна. Я бригаду уже нашел. Сруб под баню привезут после праздников. Но мне гарантии нужны. Я же не дурак в чужую собственность миллионы вкладывать. Давайте доверенность оформим? Я юристу своему скину данные, он за праздники подготовит.
Катя робко подала голос:
— Антош, может, не сегодня? Новый год же…
— Цыц! — Антон даже не повернулся к ней. — Взрослые люди дела обсуждают. Твое дело — салаты резать.
Валентина ласково улыбнулась:
— Катенька, не лезь. Мужчина решает. Лариса, ты же умная женщина, ты же понимаешь? Это все ради их блага. Ради внуков будущих!
Внуков.
Лариса вспомнила строчку из чата про «бесплодную истеричку».
Она взяла бокал с водой. Стекло было холодным, запотевшим.
— Внуков, говоришь? — переспросила она тихо. — Ради блага?
— Конечно! — Валентина сияла. — Мы же одна семья!
— Хорошо, — Лариса кивнула. — Давайте обсудим это. Но чуть позже. У меня есть тост. Я готовила его специально. Литературный.
— О, стихи? — оживилась сватья. — Я люблю поэзию. Цветаева? Ахматова?
— Скорее, реализм. Жесткий реализм, — Лариса усмехнулась уголком рта.
Двадцать три пятьдесят пять.
Президент на экране закончил речь. Куранты готовились отбивать удары. Все встали с бокалами шампанского.
— Ну, Лариса, давай! — скомандовала Валентина. — За нас! За удачу! Чтобы все у нас выгорело в новом году!
Лариса Петровна медленно достала из кармана свой телефон. Надела очки в тонкой оправе.
В комнате повисла пауза. Антон нахмурился. Что-то в позе тещи — слишком прямой, слишком спокойной — его насторожило.
— Дорогие родственники, — начала Лариса. Голос её наполнился силой, которой раньше в нем не было. Это был голос прокурора. — Я не буду желать банальностей. Я хочу прочитать вам один современный рассказ в диалогах. Называется «Крыса и Дойная корова».
Она увидела, как дернулся кадык у Антона.
— Читать будем по ролям. Антон, ты за главного героя, Гения. А я — за заботливую Мамулю.
Она открыла сохраненные скриншоты.
— Мамуля (29 декабря): «Сынок, ну что, ты купил этой дуре подарок? Возьми сковородку по акции, обойдется. Зачем тратиться на курицу?»
В комнате стало так тихо, что было слышно, как пузырьки лопаются в бокалах. Катя побледнела, её рука с бокалом дрогнула.
— Мам? — прошептала она. — Это… это что?
Лариса продолжила, чеканя каждое слово:
— Сынок: «Да взял сертификат в Летуаль на три тыщи, пусть радуется. Мам, как же меня бесит тещин холодец. Это дрожащее месиво. И рожа у неё кислая. Но я жру и хвалю. Ради дачи готов на всё. Потерпи, скоро отожмем участок и выкинем их на мороз».
— Вы с ума сошли?! — визгнула Валентина, хватаясь за сердце. — Что вы несете?! Это клевета!
Антон побагровел. Он сделал шаг к теще, протягивая руку.
— Отдай телефон! Это мое личное пространство! Это подсудное дело — чтение переписки!
Лариса даже не шелохнулась. Она просто подняла взгляд на зятя поверх очков, и в этом взгляде было столько ледяного презрения, что Антон споткнулся и замер.
— Стоять, — сказала она тихо, но так, что он послушался. — Я не дочитала. Там самое интересное. Про раздел имущества.
— Мамуля: «Умничка. Дачу отпишут — сразу подавай на развод. Машину мы уже обезопасили. А Катька пусть к мамочке валит, она всё равно пустоцвет, детей у неё не будет, вся в свою породу гнилую».
Катя медленно поставила бокал на стол. Шампанское выплеснулось, заливая белую скатерть, но никто не обратил внимания.
Дочь смотрела на мужа. В её глазах рушился мир. Рушились замки, планы, надежды на счастливую старость вместе. Оставалась только голая, уродливая правда.
— Антон? — спросила она. Голос был сухим, ломким. — Это правда? Ты… машина… на маму?
Антон заметался.
— Кать, ты что, веришь ей? Это фотошоп! Это она сама написала! Они нас поссорить хотят! Мама, скажи ей!
Валентина, поняв, что терять нечего, перестала изображать сердечный приступ. Лицо её исказилось злобой, маска добродушия сползла, обнажив хищный оскал.
— А хоть бы и правда! — взвизгнула она. — А что ты хотела? Ты на себя в зеркало смотрела? Кому ты нужна, серая мышь? Мой сын — орел, ему полета нужно, а вы его в болото тянете! Квартирка убогая, дача — развалюха! Спасибо должны сказать, что он вообще на тебя посмотрел!
Лариса молчала. Она своё дело сделала. Теперь ход был за Катей.
Катя смотрела на свекровь, на мужа. Потом перевела взгляд на стол. Там, в центре, возвышалось огромное, тяжелое хрустальное блюдо с холодцом. Гордость Ларисы Петровны. Прозрачный, мясной, любовно украшенный морковными звездочками.
— Дрожащее месиво, говоришь? — спросила Катя очень тихо.
— Кать, прекрати истерику, — Антон попытался вернуть контроль, включив привычный командный тон. — Сядь и успокойся. Мы сейчас уйдем, раз тут такие психи…
— Блюдо дай, — перебила его Катя.
— Чего?
Катя протянула руку и сама взяла тяжелое блюдо. Пальцы впились в холодный хрусталь.
Бум! Первый удар курантов.
Она подошла к Антону вплотную. Он был выше её на голову, но сейчас казался маленьким и жалким.
— Это тебе. На дорожку.
И с размаху, без замаха, просто перевернула блюдо ему на голову.
Холодная, жирная масса шлепнулась на напомаженные волосы Антона, потекла за шиворот дорогой рубашки, куски мяса зашлепали по брюкам.
Антон взвыл, отпрыгивая и размахивая руками, как ветряная мельница.
— Ты больная?! Ты что творишь?! Это же Бриони! Рубашка десять тысяч стоит!
— Операция «Дача» закрыта, — Катя вытерла руки о салфетку, брезгливо поморщившись. — Проваливайте. Оба.
— Да мы… Да я тебя… — Валентина задохнулась от ярости.
— Вон! — рявкнула Лариса Петровна так, что задребезжали стекла в серванте. — Считаю до трех. Раз.
Она взяла со стола тяжелую бутылку шампанского.
— Два.
Антон, скользя на кусках холодца, попятился в коридор. Валентина, подхватив свою шубу, семенила следом, выкрикивая проклятия.
— Нищеброды! Психички! Вы еще пожалеете! Вы еще приползете на коленях!
— Три, — спокойно сказала Лариса и захлопнула за ними дверь.
Щелкнул замок. Потом второй. Потом ночная задвижка.
В подъезде еще слышались вопли, грохот лифта, потом всё стихло.
В квартире наступила тишина. Настоящая. Не звенящая, не гнетущая, а просто тишина пустого дома, из которого вынесли мусор.
Катя стояла посреди разгромленной гостиной. На полу валялись куски холодца, скатерть была залита вином.
Она вдруг всхлипнула. Потом еще раз.
Лариса подошла и обняла дочь. Крепко, до хруста.
— Мамочка… — Катя уткнулась ей в плечо, и плотину прорвало. — Мам, как же так? Я же его любила… Я же верила…
— Знаю, маленькая, знаю. — Лариса гладила её по голове, чувствуя запах родных волос. — Больно. Сейчас больно. Но это как нарыв вскрыть. Зато теперь чисто.
— Он сказал… пустоцвет… — Катю трясло.
— Дурак он, — жестко сказала Лариса. — И мать его дура. Все у тебя будет. И дети, и дом, и счастье. Свое. Настоящее.
Они стояли так долго, пока за окном не начали грохотать первые салюты. Мир праздновал. Кто-то начинал новую жизнь по календарю, а они начали её по факту.
Эпилог
Утро первого января было серым и ленивым. Солнце едва пробивалось сквозь плотные шторы.
Лариса сидела на кухне с чашкой чая. На столе, уже чисто вымытом, не было ничего лишнего. Никаких чужих телефонов, никаких проводов.
Катя спала. Пусть спит. Ей нужны силы.
Лариса вспомнила, как вчера, уже под утро, они вдвоем отмывали пол от жирного бульона. Ползали на коленях с тряпками и вдруг начали смеяться. Сначала тихо, потом громче, до икоты, до слез. Смеялись над нелепым видом Антона в «шапке» из холодца, над перекошенным лицом Валентины, над всей этой абсурдной ситуацией.
Это был очищающий смех.
На тумбочке в прихожей лежали ключи Антона, которые он в панике выронил. Завтра Лариса вызовет слесаря и сменит замки. На всякий случай.
Она сделала глоток горячего чая. Вкус бергамота показался ей божественным.
В дверь позвонили. Настойчиво, требовательно.
Лариса не вздрогнула. Она знала, кто это. Они вернулись за вещами, за ноутбуком, может быть, за остатками гордости.
Она встала, подошла к двери. Посмотрела в глазок. Искаженное лицо Антона, рядом маячит Валентина в шапке набекрень.
Лариса не открыла.
Вместо этого она вернулась на кухню, взяла телефон — свой, старенький, надежный — и набрала номер.
— Алло, Паша? С Новым годом. Прости, что беспокою. Да, ты говорил, тебе нужны грузчики? Нет, мне нужны. Вывезти вещи бывшего зятя. Да, прямо на улицу. Спасибо. Жду.
Она нажала «отбой» и посмотрела в окно. Там, во дворе, падал крупный, белый снег, укрывая грязь прошлого года чистым, нетронутым покрывалом.
Жизнь продолжалась, и теперь она принадлежала только им.
