— Не чавкай! — муж бахнул меня тяжелой серебряной ложкой по лбу, и этот звук показался мне громче пушечного выстрела.
Ложка была фамильной, из потемневшего серебра с вензелями, которыми Игорь гордился так, словно сам их выковывал в перерывах между продажей ламината. Я замерла, чувствуя, как на лбу моментально вздувается горячая, пульсирующая шишка.
Гости — его начальник Петр Ильич с супругой, грузной дамой, — застыли с вилками у ртов, напоминая восковые фигуры в музее дурного вкуса. У жены начальника кусок маринованного огурца сорвался с вилки и плюхнулся обратно в рассол, забрызгав скатерть, но Игорь этого даже не заметил.
— Игорь, — тихо произнесла я, сжимая салфетку под столом так, что побелели пальцы. — Ты что делаешь? Мы же не одни.
Муж даже не посмотрел на меня, продолжая промокать губы крахмальной салфеткой с выражением лица британского лорда, которого по трагической случайности занесло в спальный район Саратова. Его лицо оставалось невозмутимым, словно ударить жену за столом было частью светского раута.
— Я учу тебя манерам, Лена, и делаю это исключительно ради твоего блага. — Его голос был ровным, бархатным, тем самым «продающим» голосом, который так нравился его клиентам. — Ты издала звук при глотании, а это неприемлемо в приличном обществе. Мы не в хлеву, дорогая.
Петр Ильич, красный как рак, кашлянул в кулак, пытаясь изобразить, что ничего экстраординарного не произошло, и уставился в свою тарелку.
— Да ладно тебе, Игорек, не кипятись, — пробормотал он, нервно теребя галстук. — С кем не бывает? Суп-то горячий, вот и вырвалось.
— Манеры — это лицо семьи, Петр Ильич, фундамент социального статуса, — отрезал Игорь, снова берясь за ложку и изящно отставляя мизинец. — Лена знает правила. Я сто раз ей говорил: дисциплина важнее аппетита.
Я знала эти правила наизусть, они были выжжены у меня на подкорке за два года нашего брака. Два года я знала, что неправильно сижу, неправильно держу бокал, слишком громко дышу и вульгарно смеюсь.
«Ты же из простой семьи, Лена, тебе нужно тянуться до моего уровня», — любил повторять он, когда мы оставались одни и он проверял мои чеки из супермаркета. И я тянулась, ломая себя, читала книги по этикету и училась отличать вилку для рыбы от вилки для устриц, хотя устриц мы видели только в передачах про путешествия.
Но сегодня он перешел черту, отделившую мое терпение от его самодурства. Ударить меня ложкой, как нашкодившего кота, при людях, ради которых я простояла у плиты пять часов, выверяя каждый ингредиент?
— Принеси горячее, — бросил он, не поворачивая головы, словно обращался к невидимой прислуге. — И постарайся не греметь посудой, у Петра Ильича мигрень от резких звуков.
Я медленно встала, чувствуя, как ноги становятся ватными, но спину держала идеально прямой, как он и учил. Спина должна быть струной, Лена, даже если тебе хочется свернуться калачиком и завыть.
На кухне, в огромной чугунной кастрюле, булькало мое творение, которому я отдала полдня жизни. Пять литров густого, наваристого, огненно-красного харчо с грецкими орехами, кинзой и отборной говядиной, которую я выбирала на рынке с тщательностью ювелира.
Суп кипел, выбрасывая на поверхность янтарные пузырьки жира, и этот бурлящий вулкан был точной копией того, что происходило сейчас у меня внутри. Я смотрела на кастрюлю и вспоминала не рецепт, а совсем другие вещи.
Вспоминала, как Игорь проверял пыль белым платком на шкафах в прошлую субботу, брезгливо морща нос. Как он тайком выкинул мои любимые разношенные кеды, потому что они «портят вид прихожей и оскорбляют его эстетическое чувство».
Как он запретил мне общаться с подругой Светой, назвав её «вульгарной разведенкой», которая тянет меня на социальное дно. Я взяла прихватки, и тяжелый чугун привычно оттянул руки, обжигая жаром даже через плотную ткань.
Я глубоко вдохнула густой, пряный запах чеснока, хмели-сунели и острого перца. Это был запах настоящего дома, где любят, кормят и смеются, а не дрессируют, как цирковых пуделей.
Когда я вошла в гостиную, Игорь что-то увлеченно рассказывал начальнику про перспективы элитной недвижимости и важность инвестиций. Он был красив, черт возьми: идеальная укладка, волосок к волоску, выглаженная рубашка, запонки блестят. Картинка с обложки журнала, а не живой человек.
— …потому что самоконтроль важен во всем, Петр Ильич, — вещал он, назидательно подняв палец вверх. — В бизнесе, в быту, в отношениях с персоналом. Если не контролировать мелочи, рухнет вся конструкция, начнется хаос.
Он заметил меня краем глаза и небрежно махнул рукой.
— О, наконец-то, ставь сюда, в центр, — он властно указал пальцем на свободное место среди салатов. — Надеюсь, ты не пересолила, как в прошлый раз? Я не потерплю провала.
Я подошла к нему сзади совсем близко, пар от кастрюли поднимался вверх, щекоча мне нос. Жена Петра Ильича вдруг округлила глаза, её рот приоткрылся, но звука не последовало. Она что-то поняла, увидев мое лицо, которое я больше не пыталась «держать».
— Леночка? — едва слышно пискнула она, вжимаясь в спинку стула.
— Соли в самый раз, Игорь, — сказала я очень спокойно, и мой голос прозвучал неожиданно твердо. — Я хочу, чтобы ты оценил всю глубину и насыщенность вкуса.
— Что? — он начал оборачиваться, недовольно хмуря брови. — Ты чего встала у меня за спиной? Это невежливо, сядь на свое место немедленно.
— Я не хочу садиться, дорогой, — ответила я, перехватывая ручки кастрюли поудобнее. — Я хочу подать тебе первое блюдо лично.
И я сделала это. Одним плавным, широким, уверенным движением, в которое вложила всю боль за два года бесконечных придирок. Я не стала ставить кастрюлю на стол, я просто перевернула её прямо ему на голову.
Шлеп!
Звук был влажный, глухой, тяжелый и бесконечно, невероятно приятный для слуха. Пять литров густого, жирного, кипящего харчо мгновенно накрыли его идеальную укладку, стекая по ушам, за шиворот и заливая белоснежную рубашку.
Куски мягчайшей говядины зашлепали по его плечам, как генеральские погоны суповых войск, а рис и зелень мгновенно украсили брови и ресницы. Грецкие орехи дробью застучали по паркету, создавая сюрреалистичную музыку катастрофы.
В комнате повисла тягучая, осязаемая пауза, которую нарушало только тяжелое дыхание гостей и звук капающего жира. Кап. Кап. Кап. Бульон стекал с его носа на брюки от «Хуго Босс».
А потом Игорь заорал, и это был не крик мужчины, а визг перепуганной пожарной сирены.
— А-а-а! Горячо! Ты сдурела?! Мои глаза!
Он вскочил, хаотично размахивая руками, словно мельница в ураган. Кастрюля, как шлем незадачливого рыцаря Печального Образа, плотно сидела у него на ушах, закрывая обзор. Он пытался её стянуть, но мокрые от жира руки скользили по горячему металлу, не находя опоры.
— Помогите! Снимите это с меня! — орал он из гулких недр посуды. — Она меня убила! Она сумасшедшая!
Петр Ильич вжался в кресло, поджав ноги, чтобы брызги жира не попали на его костюм, и выглядел совершенно растерянным. Его жена закрыла рот ладонью, но я видела, как трясутся её массивные плечи — она не плакала, она ржала беззвучно, до колик.
Игорь наконец содрал кастрюлю с головы, и зрелище, открывшееся нам, было поистине эпическим. Красное лицо, красная рубашка, прилипший к носу кусок кинзы и выражение абсолютного, детского ужаса.
Он хватал ртом воздух, похожий на выброшенную на берег рыбу в томатном соусе, и таращил глаза.
— Ты… ты… — он тыкал в меня пальцем, с которого капал оранжевый жир. — Ты ненормальная! Я подам на развод! Ты мне рубашку испортила, это коллекция прошлого года!
— Это харчо, Игорь, — поправила я его, чувствуя невероятную легкость в теле. — И оно тебе очень идет, этот оттенок прекрасно подчеркивает цвет твоего лица.
Я неторопливо сняла фартук, аккуратно сложила его вчетверо и положила на спинку стула.
— Ты куда?! — взвизгнул он, пытаясь вытереть глаза салфеткой, но только размазывая жир по щекам. — Убирай это немедленно! Сейчас же! Пол паркетный!
— Салфеткой промокни, — посоветовала я ему тоном учительницы начальных классов. — И не чавкай, когда будешь отмываться, это неприлично при гостях.
Я взяла свою сумочку с тумбочки, проверила наличие телефона и ключей.
— Лена! Стоять! — он попытался шагнуть ко мне, чтобы схватить за руку, но поскользнулся на большом куске жирной говядины.
Он рухнул обратно на стул с таким грохотом, что жалобно звякнула посуда в серванте, а брызги супа разлетелись веером во все стороны. Петр Ильич наконец обрел дар речи и крякнул:
— Н-да, Игорек… Горячий прием. В буквальном смысле слова.
Я вышла в прихожую, не оглядываясь на этот театр абсурда. Спокойно обула свои старые кроссовки, которые он не успел выбросить только потому, что я спрятала их на антресоль в коробку из-под блендера.
Накинула плащ, поправила волосы перед зеркалом — шишка на лбу наливалась синевой, но глаза сияли. Дверь в комнату была открыта, и я слышала, как Игорь скулит:
— Это покушение! Вы свидетели! Протокол! Где мой телефон?
Я открыла входную дверь, и свежий осенний воздух ударил в лицо, вымывая из легких запах дорогого освежителя «Морской бриз». Пахло мокрым асфальтом, прелыми листьями и бензином — пахло настоящей жизнью.
Я спускалась по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, потому что ждать лифт не было сил, хотелось движения, бега, полета. На улице моросил мелкий, противный дождь, но мне было плевать, я даже не стала раскрывать зонт.
Я шла по проспекту и улыбалась как дурочка, ловя на себе недоуменные взгляды прохожих, кутающихся в шарфы. У меня не было плана, не было жилья, а карточка, привязанная к счету Игоря, превратится в кусок пластика через пять минут.
Но у меня было кое-что получше — чувство, что с моей головы сняли бетонную плиту весом в тонну. Я остановилась у круглосуточного ларька, откуда пахло жареным мясом и специями.
— Одну шаурму, пожалуйста, — попросила я парня за мутным стеклом. — С двойным чесночным соусом и самой острой аджикой, какая есть.
— Сделаем, красавица, огонь будет, — подмигнул он, ловко орудуя ножом.
Я взяла горячий сверток, обжигающий пальцы, и села на мокрую лавочку в соседнем сквере. Развернула лаваш, не заботясь о том, что соус может капнуть на плащ.
И откусила огромный, неприличный кусок, чувствуя, как острота обжигает язык. Соус тек по подбородку, я жевала, широко открывая рот, причмокивала и, кажется, даже намеренно чавкнула пару раз.
Это была самая вкусная еда в моей жизни, вкуснее всех устриц и фуа-гра мира. Телефон в кармане вибрировал от звонков Игоря, но я даже не думала его доставать.
Мимо прошла пожилая женщина с маленькой собачкой в комбинезоне. Собачка тявкнула на меня, натягивая поводок.
— Тише, Жужа, не лай, это неприлично, — строго сказала женщина, дергая пса.
Я рассмеялась в голос, громко, не прикрывая рот ладонью, и смех мой распугал голубей. Кусок лаваша чуть не выпал, но я ловко перехватила его другой рукой.
Манеры никуда не делись, они остались при мне. Просто теперь я буду сама решать, кто достоин моих манер, а кто заслуживает кастрюлю супа на голову.
Я доела, вытерла рот рукавом плаща, чувствуя себя абсолютно счастливой дикаркой. В кармане звякнули ключи от старой родительской «двушки», которые я хранила все это время на всякий случай, не признаваясь себе, что жду этого момента.
Случай настал.
Я встала, выбросила скомканную салфетку в урну и пошла к метро уверенным шагом. Шишка на лбу все еще горела, напоминая о серебряной ложке, но это была правильная, отрезвляющая боль. Боль, которая говорит, что ты проснулась и что больше никто и никогда не посмеет указывать тебе, как есть твой собственный суп.
