— Нет, мама! Я не собираюсь опять сходиться с Валерой только потому, что ты мечтаешь о внуках! Этот человек мне изменил в моей же постели с моей подругой, а ты ещё говоришь мне его простить! Это вообще ни в какие ворота не лезет! — возмущалась дочка, сидя на узкой банкетке в прихожей и пытаясь застегнуть молнию на сапоге, которая предательски заедала.
Марина приехала к матери всего на час, забрать старые документы на квартиру, которые давно лежали в серванте, но вместо бумаг получила очередную лекцию о том, как правильно жить. Галина Петровна стояла над ней, подбоченившись, и всем своим видом выражала крайнюю степень неодобрения. Её лицо, густо напудренное дешёвой пудрой, пошло красными пятнами от возмущения.
— Ой, да брось ты, Марин, — пренебрежительно махнула рукой мать. — Ну с кем не бывает? Ну оступился мужик, природа у них такая, полигамная, ему разнообразие нужно. А ты сразу в позу встала. Гордая больно. Тридцать лет скоро на носу, а ты всё принца ждёшь. Валерка — он свой, проверенный, работящий. А что с Ленкой переспал — так то Ленка виновата, сама на шею вешалась, шлюха крашеная. А он просто не устоял. Мужик же не чурбан бесчувственный.
— Мама, ты себя слышишь вообще? — Марина выпрямилась, оставив сапог в покое. — Он привел её в наш дом, пока я была в командировке! Это не случайность, это скотство. Я не хочу об этом говорить. Отдай мне документы, и я пойду.
— Ишь, какая деловая, пойдет она! — фыркнула Галина Петровна и вдруг резко сменила тон на елейный, заискивающий. — Ладно, хватит ругаться. Документы я сейчас найду, куда-то я их переложила, чтоб не пылились. Пойдём лучше на кухню, пообедаем, я котлет накрутила свежих, твоих любимых, с пюрешкой. Стынут же. Да и негоже на голодный желудок бегать.
Марина тяжело вздохнула. Спорить с матерью, когда та включала режим «заботливой наседки», было бесполезно. К тому же запах жареного мяса и лука действительно щекотал ноздри, напоминая о детстве, когда всё было проще и понятнее. Она решила, что быстро перекусит, заберёт папку и исчезнет отсюда на пару недель, чтобы нервы успокоились.
— Хорошо, только быстро, — буркнула она, снимая куртку и вешая её на вешалку.
Галина Петровна просияла и засеменила по коридору в сторону кухни, что-то напевая себе под нос. Марина пошла следом, поправляя свитер и морально готовясь к продолжению разговора о том, что «часики тикают».
Но то, что ждало её на кухне, заставило её застыть в дверном проёме, будто она врезалась в невидимую стену.
За маленьким обеденным столом, накрытым клеёнкой в цветочек, вольготно развалившись на её любимом месте у окна, сидел Валера. Перед ним уже стояла дымящаяся тарелка с горой картофельного пюре и двумя огромными котлетами. Он держал в одной руке кусок хлеба, а в другой — вилку, и как раз отправлял в рот кусок соленого огурца. Увидев Марину, он даже не поперхнулся, наоборот: его лицо расплылось в самодовольной, лоснящейся от жира улыбке.
— О, а вот и пропажа явилась, — громко сказал он, прожёвывая огурец. — Привет, Мариш. А мы тут с Галиной Петровной тебя заждались. Котлетки — во! — он показал большой палец. — Теща у меня мировая, конечно, не то что некоторые.
Марина почувствовала, как к горлу подкатывает ком тошноты. Он сидел здесь, в квартире её матери, в майке-алкоголичке, которая обтягивала его начавшее расти пивное пузо, и вёл себя так, словно ничего не произошло. Словно не было того скандала три месяца назад, не было её вещей, собранных в мусорные пакеты, и не было той грязи, через которую он её протащил.
— Ты что здесь делаешь? — тихо, но с угрожающей интонацией спросила Марина, не делая шага внутрь кухни.
— Как что? Обедаю, — хмыкнул Валера и потянулся вилкой к котлете. — Галина Петровна пригласила. Сказала, разговор есть важный. Ну, я человек не гордый, пришёл. Тем более я всегда знал, что мать у тебя умная женщина, в отличие от дочки.
Марина резко развернулась к матери, которая стояла у плиты и делала вид, что очень занята помешиванием чая в заварочном чайнике.
— Ты это специально устроила? — процедила Марина. — Ты знала, что я приеду, и позвала его. Это ловушка.
— Ну зачем сразу «ловушка», доченька? — Галина Петровна повернулась, и её глаза бегали. — Просто хотела, чтобы вы поговорили нормально. По-человечески. Без криков. Вы же не чужие люди, столько лет вместе прожили. Ну, ошибся человек, с кем не бывает? Надо уметь прощать. А то так и останешься одна с кошками. Валера вон пришёл, шаг навстречу сделал.
— Я не буду с ним разговаривать. И сидеть за одним столом с ним я тоже не буду, — отрезала Марина. — Я ухожу.
Она попыталась выйти из кухни, но мать неожиданно проворно метнулась к двери, перегородив путь своим грузным телом. В узком проходе хрущёвской кухни разминуться было невозможно.
— Куда ты собралась? — зашипела Галина Петровна, хватая дочь за локоть цепкими пальцами. — Сядь, я сказала! Хватит характер показывать. Перед мужиком стыдно: пришёл с миром, а она нос воротит. Сядь, поешь, и поговорите как взрослые люди. Я для кого готовила, старалась, у плиты всё утро стояла? Для тебя же, дуры неблагодарной.
— Мам, дай пройти, — Марина попыталась вырвать руку, но мать держала крепко.
— Не пущу, пока не поешь, — упёрлась Галина Петровна. — Вон Валера уже ест, а ты что, особенная? Сядь, говорю, уважь мать и гостя. Не позорь меня перед зятем.
— Да ладно тебе, Марин, чё ты ломаешься, как целка-невидимка? — подал голос Валера с набитым ртом, смачно чавкая. — Садись, обсудим наши перспективы. Я ж не кусаюсь… пока, — он гадко подмигнул и откусил половину котлеты сразу. — Давай, не дури, котлеты реально огонь, остынут — грех будет.
Марина смотрела на них двоих — на раскрасневшуюся от усердия мать и на жующего бывшего жениха — и понимала, что просто так уйти ей не дадут. А устраивать потасовку в коридоре с собственной матерью было выше её сил. Она решила, что сядет. Вытерпит эти пятнадцать минут, молча глядя в тарелку, а потом заберет документы и забудет сюда дорогу.
— Ладно. — сквозь зубы процедила она. — Я сяду. Но только ради того, чтобы вы оба заткнулись.
Марина опустилась на жесткую табуретку, стараясь отодвинуться как можно дальше от стола, но в тесной шестиметровой кухне это было практически невозможно. Её колено почти касалось ноги Валеры, обтянутой застиранными спортивными штанами с вытянутыми коленками. От него пахло смесью дешёвого дезодоранта, перегаром вчерашнего веселья и жареным луком. Этот запах, раньше казавшийся ей родным и домашним, теперь вызывал лишь глухое раздражение и брезгливость.
Галина Петровна тут же суетливо поставила перед дочерью тарелку, на которой дымилась огромная порция пюре, щедро политая жирной подливой, и плюхнула сверху две котлеты.
— Ешь, давай, а то исхудала совсем, кожа да кости, — проворчала мать, усаживаясь на единственный свободный стул у входа и подпирая щеку рукой. — Мужики, они, знаешь ли, не собаки, на кости не бросаются. Им за что-то подержаться надо. Вон, Валера не даст соврать.
Валера, услышав свое имя, важно кивнул, не прекращая жевать. Он ел жадно, с каким-то животным аппетитом, набивая рот так, что щеки раздувались, как у хомяка. Жир с котлеты стекал по его подбородку, и он небрежно вытирал его тыльной стороной ладони, тут же хватаясь этой же рукой за хлеб.
— Это точно, Галина Петровна, золотые слова, — прошамкал он, брызгая крошками на клеёнку. — Маринке бы килограмм пять накинуть, а то в постели… ну, ты понимаешь, жестковато. Ленка-то, она помягче будет, поуютнее, что ли. Но ты не дуйся, — он ткнул вилкой в сторону Марины, заметив, как сузились её глаза. — Ты зато хозяйственная. Борщи у тебя вкусные. Я это ценю.
Марина сжала вилку так, что побелели костяшки пальцев. Она смотрела, как он отламывает кусок черного хлеба и начинает вымакивать им остатки подливы с тарелки, издавая при этом хлюпающие звуки.
— Ты сейчас серьезно сравниваешь меня с той, с кем мне изменял? — ледяным тоном спросила она, даже не притронувшись к еде. — Ты сидишь здесь, жрешь мамины котлеты и рассуждаешь о том, кто мягче в постели?
— Ой, ну хватит уже, завела пластинку! — всплеснула руками Галина Петровна, перебивая назревающий ответ Валеры. — Ну что ты за человек такой, Марина? Злопамятная, желчная! Тебе тридцать лет, а ума как у школьницы. Жизнь — она не сказка, принцев нет. Валера — мужик видный, работящий, зарплату домой носит, не пьет запоями. Ну, сходил налево, ну, спустил пар. Так это природа! Физиология! Им это нужно, понимаешь? Не может здоровый мужик годами одну и ту же овсянку есть, иногда и перчинки хочется.
— Мама, измена — это не «перчинка», это предательство, — отчеканила Марина. — И я не овсянка. Я живой человек.
— Да какое предательство? — искренне возмутилась мать, будто Марина сморозила несусветную глупость. — Предательство — это когда Родину продал. А тут — тьфу, дело житейское. Все гуляют. Твой отец тоже гулял, и ничего, жили. Я терпела, семью сохраняла, потому что женщина должна быть мудрой. А ты что? Чуть что не по-твоему — сразу чемоданы паковать? Гордыня это, дочка, грех большой. Кому ты нужна будешь с таким характером? Разведенка, да еще и без детей. Пустоцвет.
Валера довольно рыгнул, откинулся на спинку стула и, поковыряв в зубах ногтем мизинца, снисходительно посмотрел на бывшую невесту.
— Мать правду говорит, Мариш. Ты слишком много о себе возомнила. «Я, я, мои чувства»… А о мужике кто думать будет? Я же не робот. Мне ласка нужна, внимание. А ты вечно на работе, уставшая, голова болит. Вот я и нашел утешение. Ленка, она простая, без этих твоих заморочек. Но я ж к тебе вернулся! Осознал, так сказать, ценность семьи. Я ж тебе честь делаю, что прощаю твою истерику с выселением. Другой бы послал давно и жил бы припеваючи, а я вот тут, диалог налаживаю.
Он потянулся к тарелке с нарезанным батоном, взял кусок и начал намазывать на него толстый слой масла, всем своим видом показывая, какой он великодушный и значимый.
— Ты мне честь делаешь? — переспросила Марина, чувствуя, как внутри закипает ярость, горячая и плотная, вытесняющая остатки самоконтроля. — Ты жил в моей квартире, ездил на моей машине, пока твоя в ремонте гнила полгода, занимал у меня деньги, которые так и не отдал. А теперь ты, оказывается, «золотой мужик», который снизошел до меня?
— Ну, началось… Деньги, квартира… Мелочная ты, — поморщился Валера. — Я же в семью вкладывался. Я тебе полку прибил в ванной? Прибил. Кран починил? Починил. Это мужская работа, она денег стоит. А ты всё калькулятором щелкаешь. Скучная ты баба, Марин. Потому от тебя и гуляют.
— Вот именно! — подхватила Галина Петровна, подливая Валере остывший чай. — Сама виновата, довела мужика, а теперь строит из себя жертву. Ты должна в ножки ему поклониться, что он обратно тебя берет. Сейчас мужиков нормальных днем с огнем не сыщешь, одни наркоманы да альфонсы. А Валера свой, родной. Ну подумаешь, оступился. Ты бы лучше собой занялась, прическу сменила, белье красивое купила, глядишь, и не смотрел бы он на Ленку. А то ходишь как серая мышь.
Марина смотрела на них и не узнавала. Или, наоборот, узнавала слишком хорошо. Мать, которая всю жизнь терпела унижения от отца и теперь считала это единственно верной моделью поведения. И Валера — самовлюбленный паразит, уверенный в своей неотразимости, нашедший в лице её матери идеального адвоката и кормильца. Они спелись. Они были на одной волне, в своей искаженной реальности, где Марина была не дочерью и не невестой, а просто функцией, бракованным элементом, который нужно починить и вернуть в строй для обслуживания их потребностей.
— А внуки? — не унималась Галина Петровна, переходя к главному козырю. — Мне уже за шестьдесят, я внуков понянчить хочу пока силы есть! А ты время тянешь. Сойдетесь сейчас, к лету распишетесь, там глядишь и ребеночка заделаете. Валера вон какой крепкий, гены хорошие. Не то что эти твои хипстеры в узких штанишках.
Валера самодовольно расправил плечи и похлопал себя по животу.
— Гены — это да, это у нас порода такая. Пацан будет — богатырь, — хмыкнул он. — Ладно, Мариш, хорош дуться. Я сегодня добрый. Давай, ешь котлету, пока не остыла, и поехали домой. Я там вещи кое-какие у мамы оставил, заберем по дороге. Я так и быть, готов дать нам второй шанс.
Он потянулся через стол, но не за хлебом. Его рука, липкая и теплая, накрыла колено Марины под столом и властно сжала его.
— Ну чего ты замерла? — его голос стал ниже, приобретая сальные нотки. — Я же вижу, ты тоже соскучилась. Не ломайся, тебе это не идет. Мы же знаем, что ты без меня загнешься от тоски.
Это прикосновение стало последней каплей. Чаша терпения не просто переполнилась — она взорвалась. В голове у Марины стало пугающе ясно и пусто. Исчезли все аргументы, все слова, осталась только чистая, звенящая потребность смыть с себя эту грязь. Прямо сейчас.
Марина медленно опустила взгляд на чужую руку, по-хозяйски сжимающую её колено. Пальцы Валеры, короткие и толстые, напоминали сардельки, а под ногтями чернела грязь — то ли мазут, то ли просто въевшаяся за годы неряшливости земля. От этого прикосновения по телу пробежала волна омерзения, настолько сильная, что кожу начало покалывать, будто от ожога крапивой. В этот момент в голове Марины что-то звонко щёлкнуло, словно лопнула перетянутая струна, на которой держалось её воспитание, уважение к старшим и страх обидеть мать.
Валера, не замечая перемены в её взгляде, продолжал самодовольно ухмыляться, принимая её молчание за покорность. Он чуть ослабил хватку и погладил джинсовую ткань большим пальцем, уже предвкушая свою победу.
— Вот и умница, — протянул он, наклоняясь ближе, так что запах перегара и лука ударил Марине прямо в лицо. — Я знал, что ты не дура. Кому ты там нужна, с прицепом-то из прошлых обид? А я всё прощу, я великодушный. Сейчас поедем, отметим примирение, у меня там бутылочка коньяка припрятана…
Марина медленно, очень плавно, чтобы не спугнуть его раньше времени, взяла в руки свою тарелку. Тарелка была тяжелая, советская, с золотой каёмкой, до краев наполненная ещё горячим картофельным пюре и густой, жирной мясной подливой, которая уже начала подергиваться плёнкой.
— Ты прав, Валера, — тихо произнесла она, и голос её звучал пугающе ровно, без единой дрожи. — Ты заслуживаешь особого отношения. И ты, мама, тоже права. Мужчину надо кормить.
— Чего? — Валера глупо моргнул, не понимая, к чему она клонит, но убрать руку не успел.
Марина резко встала. В одно мгновение, единым слитным движением, она перевернула полную тарелку прямо над головой бывшего жениха.
Раздался влажный, чавкающий звук шлепка. Горячее пюре тяжелой массой рухнуло на редеющие волосы Валеры, залепило ему глаза, нос и рот. Жирная коричневая подлива тут же нашла себе путь, стекая ручьями за шиворот майки-алкоголички, по щекам, капая с подбородка на волосатую грудь. Котлета, совершив кульбит, шмякнулась ему на плечо и медленно поползла вниз, оставляя масляный след.
На секунду в кухне повисла пауза — но не та звенящая тишина из романов, а пауза чистого, животного шока. Валера замер с открытым ртом, в который тоже попало пюре, и выглядел как нелепая, перепачканная статуя обжорству.
— Тьфу! Бр-р-р! — первым опомнился он, начиная отплевываться и мотать головой, разбрызгивая ошмётки еды по сторонам. Куски картошки полетели на обои, на занавески, на чистую скатерть. — Ты что творишь, сука?! Ты ошпарила меня! Глаза! Мои глаза!
Он вскочил, опрокинув стул, и начал судорожно тереть лицо руками, только сильнее размазывая жирную субстанцию по коже. Теперь он напоминал чудовище из дешевого фильма ужасов — липкое, грязное и визжащее.
Галина Петровна, которая до этого сидела с открытым ртом, наконец-то обрела дар речи. Она подскочила на месте, словно её ударили током, и бросилась не к дочери, а к Валере, хватая со стола кухонное полотенце.
— Марина! Ты с ума сошла?! — завопила она так, что зазвенела посуда в серванте. — Ты что наделала, паразитка?! Это же продукты! Это же пюре на молоке! А майка? Ты ему майку испортила, жир же не отстирается теперь! Валера, сынок, стой, не три, сейчас я вытру!
Мать суетилась вокруг матерящегося мужика, пытаясь стереть с него еду, но делала только хуже. Валера отпихнул её локтем, продолжая выковыривать картошку из ушей.
— Уберись! — рыкнул он на «тёщу», а потом повернулся к Марине. Его лицо, красное от гнева и температуры еды, перекосило от злобы. Один глаз всё ещё был заклеен пюре, а вторым он сверлил её с ненавистью. — Ты совсем больная? Тебе лечиться надо! Я на тебя заявление напишу! Это нападение! Дура психованная!
Марина стояла посреди этого хаоса абсолютно спокойная. Она аккуратно поставила пустую тарелку обратно на стол, даже не звякнув ей. Внутри неё, там, где ещё пять минут назад бушевала обида и растерянность, теперь была ледяная пустыня. Она смотрела на мать, которая с ужасом оттирала пятно на линолеуме, причитая о том, какой дорогой нынче порошок, и на Валеру, который выглядел именно так, как заслуживал — как кусок грязи.
— Никакого заявления ты не напишешь, Валера, — холодно сказала Марина, вытирая руки влажной салфеткой, которую достала из сумочки. — Потому что ты трус. Ты только с бабами воевать смелый, да и то, пока они молчат. А сейчас ты пойдешь в ванную, умоешься и свалишь отсюда. И молись, чтобы я не рассказала твоей жене начальника, как ты о ней отзывался на корпоративе, пока пытался зажать её в туалете. Ты же мне сам хвастался, забыл?
Валера поперхнулся воздухом и замер. Угроза попала точно в цель. Он знал, что Марина слов на ветер не бросает, и его маленькие грязные секреты, которыми он по пьяни делился с «любимой», теперь стали оружием против него.
— Да пошла ты… — пробурчал он, но пыл его заметно угас. Он схватил со стола салфетки и начал яростно вытирать шею.
— Ах ты, дрянь такая! — Галина Петровна выпрямилась, её лицо пошло пунцовыми пятнами. — Ты как с мужчиной разговариваешь? Он к тебе с душой, а ты ему еду на голову? Я тебя такой не воспитывала! Ты посмотри, что ты натворила! Кухню уделала, человека унизила! А ну извинись перед Валерой! Сейчас же извинись и помоги ему отмыться!
Мать схватила Марину за рукав свитера и дернула на себя, пытаясь заставить её подойти к Валере.
— Иди, говорю! Тряпку в руки взяла и вытерла за собой! Ишь, королева нашлась! Еду переводить! Да я в твои годы…
Марина резко вырвала руку. В её глазах не было ни слез, ни жалости. Она посмотрела на мать так, будто видела перед собой совершенно постороннюю, неприятную женщину, которая случайно оказалась в её жизни.
— Руки убери, — произнесла она тихо, но так весомо, что Галина Петровна отшатнулась. — Я ничего убирать не буду. Это твой гость, мама. Твой любимый зять. Вот ты его и отмывай. Вы друг друга стоите.
— Ты как с матерью разговариваешь?! — взвизгнула Галина Петровна, хватаясь за сердце, хотя этот жест был явно театральным. — Я тебе добра желаю! Я хочу, чтобы ты при мужике была, чтобы как все люди жила! А ты нос воротишь? Да кому ты нужна будешь, старая дева? Он тебе последний шанс давал!
— Шанс? — Марина горько усмехнулась. — Шанс стать половой тряпкой, об которую вы оба будете ноги вытирать? Шанс терпеть его измены и твои нотации до конца жизни? Нет уж, спасибо. Кушайте это сами. Приятного аппетита.
Она развернулась и направилась в коридор. Сзади доносились проклятия матери и кряхтение Валеры, который снова начал материться, обнаружив, что подлива залилась ему даже в трусы. Но Марине было всё равно. Она чувствовала, как с каждым шагом с её плеч сваливается огромный, смердящий груз, который она тащила на себе годами.
Марина стояла в тесном коридоре, пытаясь попасть ногой в сапог, но руки предательски дрожали — не от страха, а от переизбытка адреналина. Ей казалось, что воздух в квартире стал ядовитым, тяжёлым, пропитанным ложью и запахом остывающей жирной еды. Она хотела только одного: оказаться на улице, вдохнуть морозный воздух и забыть этот вечер как страшный сон. Но вырваться из липкой паутины родственных связей оказалось не так просто.
Галина Петровна вылетела из кухни следом за дочерью, едва не сбив вешалку с одеждой. Её лицо перекосило от злости, губы тряслись, а глаза метали молнии. Она растопырила руки, преграждая путь к входной двери, словно тюремный надзиратель, у которого сбегает особо опасный заключенный.
— Ты куда собралась, дрянь?! — взвизгнула мать, срываясь на фальцет. — Ты думаешь, насвинячила, оскорбила человека и можешь просто так уйти? А убирать кто будет? А извиняться? Ты посмотри на него! Посмотри, во что ты превратила мужчину!
В коридор, шлепая тапками и оставляя на линолеуме жирные следы, выполз Валера. Он успел смахнуть с лица основную массу пюре, но подлива всё ещё стекала по его шее, впитываясь в ворот майки, а в волосах застряли куски лука. Выглядел он жалко и омерзительно, но гонора в нём не убавилось. Наоборот, унижение распалило в нём мелочную, бабью злобу.
— Слышь, ты, королева бензоколонки, — просипел он, вытирая ухо краем майки. — Ты мне за шмотки заплатишь. Это «Адидас» фирменный, между прочим. И за моральный ущерб. Ты хоть понимаешь, что ты больная на всю голову? Тебе в дурку надо, а не замуж. Правильно я Ленке говорил — ты фригидная истеричка.
Марина выпрямилась, наконец справившись с молнией на сапоге. Она накинула куртку, не застегивая её, и медленно повернулась к этой парочке. Сейчас, в полумраке прихожей, они казались ей карикатурными персонажами дурной пьесы. Мать, готовая продать её счастье за иллюзию «полной семьи», и бывший жених, чья наглость могла соперничать только с его глупостью.
— Отойди от двери, — тихо, но жестко сказала Марина, глядя матери прямо в глаза.
— Не отойду! — Галина Петровна уперла руки в бока. — Пока не поклонишься Валере в ноги, не выпущу! Ты мне всю жизнь испортила своим характером! Я ночей не спала, растила тебя, во всем себе отказывала, чтобы ты человеком стала! А ты? Эгоистка черствая! Мать внуков хочет, мать хочет покоя на старости лет, а ты нос воротишь? Да кто ты такая, чтобы матерью командовать? Я лучше знаю, что тебе нужно! Валера — твой последний шанс, дура! Кому ты нужна в тридцать лет с таким гонором?
— Вот именно! — поддакнул Валера, чувствуя поддержку. — Ты должна благодарить, что я вообще на тебя смотрю. Другой бы плюнул и растер.
Марина усмехнулась. Эта усмешка была страшной — холодной, пустой, лишенной всякой дочерней любви. Внутри неё окончательно умерло то чувство вины, на котором мать играла десятилетиями.
— Последний шанс, говоришь? — переспросила она, и её голос зазвучал как металл по стеклу. — А знаешь, мама, я тут подумала. Ты ведь права. Валера — отличный мужик. Ест всё, что дают, не брезгует ничем, даже объедками с чужого стола. И тебе он так нравится, ты так печешься о его комфорте, о его мужских потребностях.
Она сделала шаг к матери, и та инстинктивно отпрянула, испугавшись ледяного спокойствия дочери.
— Так вот, дорогая моя мамочка, — Марина чеканила каждое слово, вбивая их, как гвозди в крышку гроба их отношений. — Раз тебе так нужны внуки от этого, как ты выразилась, «самца», и раз ты считаешь, что измена — это норма, а женская гордость — это грех, то у меня есть предложение. Сама с ним и спи.
В коридоре повисла тишина, тяжелая, вязкая. Галина Петровна поперхнулась воздухом, её глаза полезли на лоб. Валера замер с открытым ртом, забыв про кусок лука в волосах.
— Что ты несешь?.. — прошептала мать, хватаясь за косяк двери.
— То, что слышишь, — безжалостно продолжила Марина. — Вы два сапога пара. Ты любишь терпеть и прислуживать, а он любит, когда ему вытирают сопли и кормят котлетами. Идеальный союз. Рожайте кого хотите — хоть детей, хоть внуков, мне плевать. Можешь подкладывать под него кого угодно, можешь сама ноги раздвигать ради своей «великой цели». Ты же у нас женщина мудрая, без комплексов.
— Да как у тебя язык поворачивается?! — взвизгнула Галина Петровна, побагровев. — Я твоя мать! Я тебя родила!
— Ты родила себе куклу для битья и реализации своих несбывшихся мечт, — отрезала Марина. — Но кукла сломалась, мама. У куклы выросли зубы. Считай, что дочери у тебя больше нет. Я вычеркиваю вас обоих из своей жизни. Забудь мой номер, забудь мой адрес. Если увижу тебя возле своего дома — спущу с лестницы, клянусь.
Она резко шагнула вперед, плечом отпихнув ошеломленную мать в сторону. Галина Петровна, потеряв равновесие, налетела на Валеру, и тот, поскользнувшись на собственных жирных следах, с грохотом впечатался спиной в стену, сбив висевшее там зеркало. Зеркало не разбилось, но перекосилось, отражая их искаженные, жалкие физиономии.
Марина рванула ручку двери.
— А документы на квартиру, — бросила она через плечо, уже стоя на пороге, — можешь оставить себе. Или перепиши их на Валеру. Пусть он тебе стакан воды в старости подает. Только смотри, чтобы он туда не плюнул.
— Марина! Стой! Ты пожалеешь! Ты приползешь ко мне на коленях! — истошно заорала мать ей в спину, брызгая слюной. — Прокляну! Слышишь, прокляну! Ни мужика у тебя не будет, ни детей, сдохнешь в одиночестве!
— Иди к черту, — бросила Марина.
Она вышла на лестничную площадку и с силой захлопнула за собой тяжелую железную дверь. Грохот металла эхом разлетелся по подъезду, отсекая вопли, проклятия и запах прогорклых котлет. Марина глубоко вдохнула запах табака и сырости, который царил в подъезде. Никогда еще этот запах не казался ей таким сладким. Это был запах свободы. Она быстро сбежала по ступеням вниз, не оглядываясь, зная, что в эту квартиру она больше не вернется никогда…
