— Нет! Моя мать не будет жить не пойми где, когда приедет в наш город! Она будет жить у нас, Вадим! У нас есть ещё одна комната, как раз для таких случаев! И моя мать, в отличие от твоей, не будет вмешиваться в дела нашей с тобой семьи, она приедет, чтобы повидаться со мной, а не переделывать всё на свой лад в нашем доме и нашей семье!
Татьяна стояла в дверном проеме, крепко прижимая к груди стопку свежего, пахнущего лавандовым кондиционером постельного белья. Её руки слегка подрагивали, но не от страха, а от того тяжелого, свинцового напряжения, которое копилось в ней неделями и теперь искало выход. Она смотрела на мужа снизу вверх, пытаясь найти в его глазах хоть тень понимания, но натыкалась лишь на холодную, непробиваемую стену равнодушия.
Вадим стоял, прислонившись плечом к косяку, и лениво жевал яблоко. Весь его вид выражал скучающее превосходство: расслабленная поза, полуприкрытые веки, легкая усмешка в уголках губ. Он смотрел на жену не как на любимую женщину, а как на назойливую муху, которая мешает наслаждаться тишиной субботнего утра.
— Ты закончила свой митинг? — спросил он, с хрустом откусывая очередной кусок и демонстративно медленно пережевывая. — А теперь выдохни и послушай меня внимательно. В этой квартире правила устанавливаю я. И правило номер один: никаких посторонних людей, когда я хочу отдыхать. Моя мать — это не посторонний человек. Это семья. Когда она приезжает, она занимается делом: готовит борщ, который ты вечно пересаливаешь, моет окна, гладит мои рубашки так, как надо, а не так, как получается у тебя. Она полезна. Она улучшает наш быт.
Он сделал паузу, проглотил кусок и продолжил, не меняя тона:
— А твоя Анна Сергеевна? Она приезжает, садится на диван и смотрит. Просто сидит и смотрит своими жалобными глазами, как будто я её в заложниках держу. Мне это не нравится. Мне некомфортно. Я хочу ходить по своему дому в трусах, хочу чесать живот, хочу смотреть футбол и материться на судью. А при ней я должен изображать интеллигента и вести светские беседы о рассаде. Нет, Таня. Этот номер не пройдет. Гостиница «Восход» в двух кварталах отсюда. Пусть живет там, а сюда приходит на чай. На час. Не больше.
— В нашем доме, Вадим, — жестко поправила Татьяна, делая шаг вперед. — Мы платим ипотеку вместе. Половина взноса каждый месяц списывается с моей карты. И если уж мы заговорили о пользе и комфорте, то давай вспомним прошлый месяц. Твоя «полезная» мама выкинула мой дорогой крем для лица, потому что он ей, видите ли, «вонял химией». Она переставила все крупы на кухне так, что я неделю не могла найти гречку. Она три дня пилила меня за то, что я покупаю не ту колбасу и неправильно мою полы. Это, по-твоему, помощь? Это оккупация!
Вадим поморщился, словно от резкого звука. Ему не нравилось, когда его тыкали носом в факты, которые он предпочитал называть «материнской заботой». Он оттолкнул плечом Татьяну, проходя в комнату, подошел к дивану, на который жена собиралась стелить белье, и смахнул с него декоративные подушки на пол.
— Не смей сравнивать, — процедил он, оборачиваясь к ней. В его голосе зазвенела сталь. — Моя мать меня воспитала, она вложила в меня душу, и она имеет право указывать, где и что должно стоять. А твоя мать воспитала истеричку, которая не понимает слово «нет». Иерархию надо соблюдать, Таня. Сначала муж и его душевное равновесие, потом всё остальное. Твоя мать в эту схему не вписывается. Она — лишний элемент. Раздражитель.
— Иерархию? — Татьяна горько усмехнулась. — Ты сейчас серьезно? Мы не в армии и не в волчьей стае. Мы семья. Партнеры. Или я так думала до этого момента. Значит, твоей маме можно жить здесь неделями, спать в этой комнате, пользоваться моей ванной и учить меня жизни, а моей маме нельзя даже переночевать две ночи?
— Именно, — отрезал Вадим. Он плюхнулся на диван, широко расставив ноги, и потянулся к пульту от телевизора. — Потому что я так сказал. Я работаю, я устаю, я приношу деньги. Я имею право прийти домой и не видеть чужих кислых лиц. Твоя мать — это твоя проблема. Решай её за периметром моей квартиры.
— Она пенсионерка, Вадим! У неё давление, больные ноги! Она ехала шесть часов в душном автобусе, чтобы увидеть дочь, которую не видела год! Ты предлагаешь мне выставить её на улицу с чемоданом и отправить искать отель? Ты себя слышишь?
— Я слышу, что ты опять ставишь свои хотелки выше моего спокойствия, — Вадим включил телевизор, сразу прибавив громкость, чтобы заглушить голос жены. — Я сказал: нет. Тема закрыта. Если она переступит порог с чемоданом, я её выставлю сам. И поверь, я церемониться не буду. Вышвырну её сумки на лестничную площадку, и мне будет плевать на её давление и на то, что скажут соседи.
Татьяна смотрела на него, и внутри у неё что-то обрывалось. С каждой его фразой, с каждым небрежным жестом тот человек, которого она любила, исчезал, уступая место чужому, циничному хаму. Это был не просто спор о ночевке. Это была демонстрация власти. Вадим метил территорию, четко показывая ей её место — место обслуживающего персонала, чье мнение не учитывается.
Она крепче сжала стопку белья, чувствуя, как ногти впиваются в ткань.
— Значит, так? — тихо спросила она, перекрикивая бубнеж новостей из телевизора. — Ты готов унизить пожилого человека, мою мать, только чтобы доказать, что ты здесь главный?
— Я готов защищать свой комфорт любыми способами, — бросил Вадим, не поворачивая головы. — Звони ей. Сейчас же. Скажи, что у нас ремонт, прорвало трубу, нашествие тараканов — что угодно. Но чтобы ноги её здесь не было. Или я сам позвоню и скажу, куда ей идти. И, поверь, маршрут ей очень не понравится.
— Не надо звонить, — голос Татьяны стал пугающе спокойным. — Она уже подъезжает к вокзалу. И она поедет к нам.
Вадим резко нажал кнопку на пульте, выключая звук. В комнате повисла звенящая тишина, в которой было слышно, как гудит холодильник на кухне. Он медленно повернул голову к жене, и его глаза сузились.
— Ты идешь на принцип? — вкрадчиво спросил он. — Решила поиграть в независимость? Ну смотри, Таня. Я тебя предупредил. Если ты сейчас не сделаешь так, как я сказал, ты очень сильно пожалеешь. Не говори потом, что я был жесток. Ты сама это начала.
Татьяна медленно достала телефон из кармана. Она видела, как уголок рта Вадима дрогнул в победной ухмылке. Он был уверен, абсолютно уверен, что сейчас она сломается, наберет матери и, запинаясь, начнет придумывать нелепые оправдания про прорванную трубу или внезапную командировку. Он привык, что его слово — закон, что его недовольство — это катастрофа, которую нужно предотвращать любой ценой.
Но в этот раз страха не было. Была только гулкая пустота и четкое понимание: если она сейчас уступит, если предаст мать ради его эгоистичного комфорта, она перестанет уважать себя навсегда.
Она разблокировала экран и нажала на вызов. Гудки звучали в тишине комнаты неестественно громко, словно удары молотка.
— Алло, мам? — голос Татьяны был ровным, пугающе спокойным. — Ты уже вышла из вагона? Отлично. Не иди на автобусную остановку, там скользко и долго ждать. Бери такси. Да, прямо сейчас. Записывай адрес, я продиктую водителю, если нужно.
Вадим замер. Яблоко, которое он собирался поднести ко рту, так и осталось в его руке. Ухмылка медленно сползла с его лица, сменяясь выражением искреннего недоумения, которое тут же трансформировалось в ледяную, белую ярость. Он не верил своим ушам. Его жена, его удобная, всегда готовая к компромиссам Таня, только что открыто пошла против прямого приказа.
— Да, мам, мы ждем. Код домофона тридцать восемь. Езжай, целую.
Татьяна нажала отбой и подняла глаза на мужа. Она ожидала крика, ожидала, что он швырнет огрызок в стену, но реакция Вадима оказалась страшнее. Он аккуратно, с какой-то брезгливой осторожностью положил яблоко на журнальный столик, вытер руки о джинсы и выпрямился во весь рост. Его лицо стало похоже на маску — ни одной эмоции, только глаза сузились, превратившись в две колючие щели.
— Ты сделала свой выбор, — тихо произнес он. В этом тихом голосе было больше угрозы, чем в любом оре. — Ты решила, что мнение старой женщины тебе важнее, чем мнение мужа. Что ж. Поздравляю. Ты только что собственными руками разрушила свой маленький уютный мирок.
Он развернулся на пятках и вышел из комнаты. Татьяна осталась стоять, прижимая к себе телефон, словно щит. Она слышала, как он прошел в спальню, как скрипнула дверца шкафа-купе. Но не того отделения, где лежала одежда. Он открыл секцию с документами и сейфом.
Татьяна пошла за ним. Она остановилась в дверях спальни и увидела, как Вадим методично, без суеты, складывает в кожаную папку их загранпаспорта, документы на машину, папку с ипотечным договором и свидетельство о браке. Затем он достал с верхней полки свою спортивную сумку, но вместо тренировочной формы начал укладывать туда ноутбук, планшет, зарядные устройства и коробку с дорогими часами.
— Что ты делаешь? — спросил она, чувствуя, как холодок пробегает по спине.
— Спасаю то, что мне дорого, от твоего балагана, — ответил Вадим, не оборачиваясь. Он аккуратно свернул провода, укладывая их в боковой карман. — Раз ты решила превратить наш дом в общежитие для своих родственников, я должен быть уверен, что мои вещи не пострадают. Я не собираюсь потом искать свои документы среди банок с соленьями или выслушивать, что твоя мама случайно пролила чай на мой макбук.
— Ты ведешь себя как параноик, — сказала Татьяна, облокачиваясь на косяк. Сил спорить не было, было только удивление от того, насколько мелочным оказался человек, с которым она жила пять лет. — Моя мама — интеллигентный человек, учительница литературы. Она не тронет твои вещи. Зачем ты устраиваешь этот спектакль?
Вадим резко застегнул молнию на сумке. Звук «вжик» прозвучал как выстрел. Он повернулся к ней, и Татьяна невольно отшатнулась — столько презрения было в его взгляде.
— Это не спектакль, дорогая. Это демонстрация последствий. Ты думала, я пошутил? Думала, я проглочу это? — Он шагнул к ней, заставляя её вжаться в косяк. — Ты сейчас чувствуешь себя героиней, да? Защитницей угнетенных? А ты подумала, на что ты будешь кормить свою маму, когда я перекрою краник? Ты подумала, кто будет платить за этот интернет, за свет, который вы будете жечь круглосуточно за своими разговорами?
— Я работаю, Вадим. У меня есть зарплата.
— Твоя зарплата — это слезы, — фыркнул он. — Её хватает на колготки и продукты по акции. Весь твой комфорт, эта квартира, машина, на которой ты возишь свою задницу — всё это оплачиваю я. И я имею полное право требовать уважения к своим правилам. Но ты решила поиграть в самостоятельность. Валяй. Только не удивляйся, когда реальность ударит тебя по голове.
Он взял папку с документами и бросил её в сумку поверх ноутбука.
— Сейчас приедет твоя драгоценная мамочка. Я не буду выгонять её силой, я не зверь. Я просто покажу ей, куда она на самом деле приехала. И, поверь мне, Таня, ей захочется сбежать отсюда через десять минут. А ты будешь стоять и краснеть, и оправдываться, и пытаться всё исправить. Но будет поздно.
— Ты не посмеешь хамить ей, — тихо сказала Татьяна.
— Мне не нужно хамить, — Вадим улыбнулся, и от этой улыбки повеяло могильным холодом. — Мне достаточно быть собой. Честным, прямым и принципиальным. Я просто объясню ей расклады. Популярно объясню, на чьей шее вы обе сидите. Пусть знает свое место.
Он закинул сумку на плечо, прошел мимо Татьяны, намеренно задев её плечом, и направился в прихожую.
— Ждем гостей, — бросил он через плечо. — Шоу начинается. Надеюсь, ты купила попкорн, потому что драма будет первоклассная.
Резкий звонок домофона прозвучал в напряженной тишине квартиры как сигнал воздушной тревоги. Татьяна вздрогнула, выронив из рук пульт от телевизора, который она механически вертела последние десять минут. Вадим же даже не изменил позы. Он стоял в коридоре, прислонившись спиной к зеркальному шкафу, скрестив руки на груди. На его лице застыла та самая маска вежливого, но смертельно опасного безразличия, с которой обычно встречают незваных коллекторов или назойливых коммивояжеров.
— Открывай, — кивнул он на трубку, не сдвигаясь с места. — Твоя проблема приехала.
Татьяна метнулась к двери, нажала кнопку и, едва дождавшись звука открывающегося лифта, распахнула входную дверь настежь. Ей хотелось хоть как-то смягчить этот момент, создать иллюзию гостеприимства, перекрыть своим телом тот ледяной сквозняк, который исходил от её мужа.
Анна Сергеевна вышла из лифта, улыбаясь той робкой, извиняющейся улыбкой, которая бывает у пожилых людей, боящихся показаться обузой. В руках у неё была объемная сумка на колесиках и пухлый пакет, из которого торчал край цветастого полотенца — наверняка везла гостинцы, домашние заготовки, всё то, что Вадим презрительно называл «колхозным провиантом».
— Танюша! — она шагнула через порог, принося с собой запах мороза и вокзальной выпечки. — Господи, как же я добралась, пробки такие, думала, никогда не доеду…
Она потянулась обнять дочь, но тут её взгляд наткнулся на Вадима. Он не сделал ни шага навстречу, не протянул руки, чтобы помочь с тяжелой сумкой. Он стоял, словно скала, преграждающая вход в пещеру, и смотрел на неё сверху вниз, чуть прищурившись.
— Здравствуйте, Анна Сергеевна, — произнес он ровным, лишенным интонаций голосом. — Ноги вытирайте тщательнее. Коврик новый, светлый, грязь с улицы нам тут не нужна. И сумку на паркет не ставьте, колеса грязные. Оставьте на плитке.
Улыбка Анны Сергеевны дрогнула и медленно сползла с лица, как штукатурка. Она растерянно переступила с ноги на ногу, послушно шаркая ботинками о коврик.
— Здравствуй, Вадик. Да я аккуратно, конечно… Я вот вам огурчиков привезла, варенье малиновое, ты же болел зимой, Таня говорила…
— Мы не едим консервацию неизвестного происхождения, — перебил её Вадим, даже не взглянув на пакет. — И сладкое я не употребляю, слежу за сахаром. Так что зря тащили тяжести. В следующий раз — хотя следующего раза не будет — уточняйте рацион хозяев.
— Вадим! — Татьяна вспыхнула, чувствуя, как краска стыда заливает шею. Она выхватила у матери пакет и сумку. — Мам, не слушай его, проходи, раздевайся. Он просто устал на работе. Идем, я покажу тебе комнату, чай поставлю.
Она попыталась увести мать вглубь квартиры, но Вадим сделал шаг вперед, перекрывая коридор своим плечом. Он не собирался отступать. Он наслаждался моментом, чувствуя свою абсолютную власть над ситуацией.
— Подожди, Таня. Чай успеется. Сначала мы проясним регламент, — он в упор посмотрел на тещу. — Анна Сергеевна, давайте сразу расставим точки над «ё». Вы здесь не в санатории и не в гостях у любимой дочки. Вы находитесь на моей жилплощади, за которую я плачу свои деньги. Ваше присутствие здесь не было согласовано со мной, а значит, вы здесь — нежелательный элемент.
Анна Сергеевна побледнела. Она начала расстегивать пуговицы пальто, но пальцы её не слушались, путались в петлях. Она переводила взгляд с разъяренного, холодного зятя на испуганную дочь и, кажется, начинала понимать всю глубину пропасти, в которую попала.
— Вадик, зачем ты так? — тихо спросила она, и в её голосе прозвучали нотки того самого учительского достоинства, которое невозможно пропить или потерять. — Я ведь к дочери приехала. На два дня всего. Я вам не помешаю, я тихонько…
— «Тихонько» — это в гостинице, — отрезал Вадим. — А здесь у меня свои привычки. Я не люблю, когда по моей квартире ходят посторонние люди, шумят водой в ванной, занимают кухню. Вы нарушаете мой личный комфорт. Таня решила поиграть в благородство за мой счет, но платить за этот банкет придется мне — своими нервами. Так вот, имейте в виду: никакого «чувствуйте себя как дома». Вы здесь не дома. Вы здесь временно и по большой ошибке вашей дочери.
— Прекрати! — Татьяна почти закричала, втискиваясь между мужем и матерью. — Замолчи сейчас же! Ты ведешь себя как животное!
— Я веду себя как хозяин, — Вадим брезгливо отряхнул рукав рубашки, которого коснулась жена. — И если кому-то не нравятся мои правила, дверь там. Она открывается изнутри без ключа.
Анна Сергеевна наконец расстегнула пальто. Она аккуратно, стараясь не задеть вешалку, повесила его на крючок. Затем выпрямилась, поправила седые волосы и посмотрела прямо в глаза зятю. В её взгляде не было ни слез, ни страха, только безмерное удивление, будто она увидела говорящего таракана.
— Я всё поняла, Вадим, — сказала она спокойно, хотя губы её побелели. — Не нужно кричать и самоутверждаться. Я не знала, что у вас такие… сложные отношения. Таня говорила, что вы ждете. Если бы я знала, что я стану причиной раздора, я бы, конечно, не поехала.
— Отличное прозрение, жаль, что запоздалое, — ухмыльнулся Вадим. — Но раз уж вы здесь, запомните: кухня — это моя территория с семи до восьми утра. Ванная — с восьми до девяти. В это время чтобы духу вашего там не было. И, пожалуйста, без этих ваших разговоров «по душам» на кухне до полуночи. У меня режим.
Он демонстративно посмотрел на часы, потом на Татьяну, которая стояла, опустив голову, сжимая в руках пакет с банками так, что костяшки побелели.
— Я буду у себя. Ужин мне не нужен, аппетит вы мне испортили своим появлением. Наслаждайтесь общением, пока есть возможность.
Вадим развернулся и пошел в спальню, но на пороге остановился и бросил через плечо, не оборачиваясь:
— И да, Анна Сергеевна. Постарайтесь не пользоваться моим полотенцем в ванной. Оно синее. А то я брезглив, знаете ли. Старость имеет специфический запах.
Дверь спальни закрылась не с хлопком, а с тихим, дорогим щелчком магнитного замка. Этот звук в тишине прихожей прозвучал оглушительно. Татьяна подняла глаза на мать. Ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы не видеть этого спокойного, убитого взгляда родного человека.
Анна Сергеевна молча сняла сапоги, поставила их ровно на коврик, как приказали, и взяла свою сумку.
— Ничего, Танюша, — прошептала она, погладив дочь по плечу ледяной рукой. — Ничего. Пойдем в комнату. Не надо ссориться. Я потерплю. Главное, чтобы у вас всё хорошо было.
Но Татьяна понимала: ничего хорошего уже не будет. Вадим не просто нахамил, он сжег мосты. Он показал свое истинное лицо, и это лицо было настолько уродливым в своем эгоизме, что развидеть его уже не получится. Воздух в квартире стал густым и отравленным, и каждый вдох давался с трудом, словно в комнате распылили яд.
— А чайник у вас очень громкий. Надо бы от накипи почистить, или новый купить, а то свистит, как паровоз, — тихо произнесла Анна Сергеевна, стараясь заполнить липкую, тягучую тишину кухни каким-то простым, бытовым разговором. Она сидела на краешке стула, словно готовая в любой момент вскочить и убежать, и грела озябшие пальцы о горячую кружку.
Татьяна стояла у окна, глядя в черную бездну двора. В отражении стекла она видела сгорбленную фигуру матери и чувствовала невыносимую вину, смешанную с глухой, нарастающей тоской.
— Мам, не надо про чайник, — устало отозвалась она. — Попей и иди ложись. Я постелила.
В этот момент в коридоре послышались шаги. Не шарканье тапочек, а уверенный, жесткий стук ботинок. Татьяна резко обернулась. В дверном проеме кухни стоял Вадим. Он был полностью одет: джинсы, свитер, на плече висела та самая спортивная сумка, куда он час назад складывал документы и технику. В руке он вертел ключи от машины — их общего кроссовера, который формально был записан на него.
Он окинул кухню взглядом, полным брезгливого отвращения. Его глаза скользнули по Анне Сергеевне, по чашкам на столе, по открытой пачке печенья, и на лице его отразилась такая гамма чувств, словно он зашел в операционную, где едят грязными руками.
— Уютненько, — процедил он, не повышая голоса. — Семейный совет в сборе. Обсуждаете, как лучше обустроить гнездо, пока хозяин спит?
— Ты куда собрался на ночь глядя? — Татьяна шагнула к нему, инстинктивно чувствуя неладное. Взгляд её упал на сумку. — Вадим, что это значит?
Он усмехнулся, но улыбка не коснулась его глаз. Они оставались ледяными, мертвыми.
— Это значит, Таня, что я брезгую. Я физически не могу находиться в одном помещении с людьми, которые меня не уважают. Я зашел на кухню воды попить, а тут… атмосфера плацкартного вагона. Запах старости, дешевого чая и безнадежности. Меня от этого тошнит.
Анна Сергеевна медленно поставила чашку на стол. Звук соприкосновения фарфора с деревом показался оглушительным.
— Вадим, я завтра же уеду, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Не надо из-за меня…
— Вы не поняли, — перебил он её жестко, чеканя каждое слово. — Дело уже не в вас. Вы — просто катализатор. Дело в том, что моя жена сделала выбор. Она решила, что ваш комфорт важнее моего слова. А я не живу с женщинами, которые путают берега. Я не живу в общежитии. Я не живу там, где мне указывают.
Он подошел к настенной ключнице и снял второй комплект ключей от квартиры. Положил их в карман. Затем демонстративно подкинул на ладони ключи от машины.
— Машина остается у меня. Я за нее платил, мне на ней на работу ездить. Ты, Таня, теперь пешеход. Привыкай к общественному транспорту, это полезно для смирения. Деньги с общего счета я уже перевел на свой. На карте осталось ровно столько, сколько ты заработала в этом месяце. Думаю, на билеты маме хватит.
Татьяна смотрела на него и не узнавала. Перед ней стоял не муж, с которым она прожила пять лет, не человек, которому она доверяла, а расчетливый, циничный враг, который заранее продумал каждый шаг своего отступления. Он не истерил, не бил посуду — он методично уничтожал её жизнь, наслаждаясь процессом.
— Ты бросаешь меня? — спросил она шепотом. — Из-за того, что мама приехала на два дня? Ты серьезно разрушаешь семью из-за такой мелочи?
— Мелочи? — Вадим подошел к ней вплотную. От него пахло дорогим парфюмом и холодом улицы. — Для тебя предательство — это мелочь? Ты плюнула мне в лицо, Татьяна. Ты привела в мой дом человека, которого я запретил приводить. Ты показала, что мое слово для тебя — пустой звук. А с пустым местом не спят. С пустым местом не строят будущее.
Он наклонился к её уху и прошептал так, чтобы слышала только она, но в тишине кухни каждое слово долетело и до Анны Сергеевны:
— Раз ты выбираешь мать, а не мужа — то живите тут вдвоем. Нянькайтесь, пейте чай, обсуждайте сериалы. Ты теперь не замужняя женщина, ты теперь снова дочка. Поздравляю с понижением.
Он резко выпрямился, развернулся на каблуках и пошел к выходу.
— Вадим! — крикнула Татьяна, бросаясь за ним в коридор. — Не смей! Ты не можешь вот так уйти!
Он остановился у входной двери, положив руку на ручку. Не обернулся.
— Я уже ушел, Таня. Еще час назад, когда ты нажала кнопку вызова на телефоне. Просто вещи собирал. Живите. Квартплату за этот месяц я внес, считайте это прощальным подарком. Дальше — сами.
Дверь открылась, впуская поток ледяного воздуха из подъезда. Вадим вышел, и дверь за ним закрылась. Не хлопнула, не ударила о косяк, чтобы посыпалась штукатурка. Она закрылась мягко, с едва слышным щелчком, отрезая Татьяну от прошлой жизни.
Татьяна стояла в коридоре, глядя на закрытую дверь. Ноги стали ватными. Из кухни донесся тихий всхлип — Анна Сергеевна плакала, зажимая рот рукой, чтобы не выть в голос.
Тишина в квартире стала плотной, осязаемой, тяжелой, как могильная плита. Это был не просто уход мужа. Это был крах всего. Вадим не оставил места для диалога, для извинений, для попытки всё исправить. Он выжег землю вокруг себя и ушел победителем, оставив их на пепелище.
В кармане джинсов Татьяны коротко вибрировал телефон. Один раз. Второй. Третий.
Она механически достала его, разблокировала экран дрожащими пальцами. Вверху светилось уведомление от банковского приложения: «Перевод средств между счетами выполнен». А следом — сообщение в мессенджере. От Вадима. Без приветствия, без подписи. Только сухая ссылка на портал Госуслуг и короткий текст:
«Заявление на развод подано. Уведомление о дате суда придет по прописке. Не звони мне».
Татьяна сползла по стене на пол, сжимая телефон в руке. Экран погас, отражая её искаженное ужасом лицо в черном зеркале дисплея. Из кухни потянуло запахом остывшего чая и одиночеством, которое теперь поселилось здесь навсегда…
