Полуденный сон не принес желанного облегчения, оставив после себя лишь тягучее чувство тревоги и сухость во рту. Я проснулась от странного, почти физического ощущения пустоты в ногах, словно кто-то выдернул из-под одеяла грелку. Обычно Граф, мой золотистый ретривер, спал именно там, и его мерное, тяжелое дыхание укачивало лучше любых капель.
Сейчас постель была пуста, а простыня неприятно холодило кожу.
Я села на кровати, спуская ноги на пол, и поежилась от сквозняка, который, казалось, гулял по всей квартире. В доме стояло гулкое, ватное беззвучие, от которого звенело в ушах. Ни цоконья когтей по паркету, ни привычного вздоха, ни звука встряхиваемой шерсти — ничего.
— Граф? — позвала я, и собственный голос показался мне чужим, надтреснутым.
Никто не пришел на зов, и пространство квартиры вдруг показалось неестественно огромным, враждебным, словно из него выкачали весь уют. Я пошла по длинному коридору, касаясь рукой обоев, чтобы сохранить равновесие. Сердце начало отбивать неровный, рваный ритм где-то в горле, отдавая пульсацией в виски.
На кухне, закинув ногу на ногу, сидела Света.
Моя невестка, двадцати шести лет от роду, выглядела как картинка из модного журнала — гладкая кожа, идеальная укладка и взгляд, в котором никогда не задерживалось ни сочувствия, ни тепла. Она держала в руках бокал с густой зеленой жижей — очередным модным смузи — и листала ленту в телефоне. Она улыбалась экрану так, словно только что выиграла главный приз в лотерею всей своей жизни.
— Света, где собака? — спросила я, опираясь плечом о дверной косяк, чтобы скрыть дрожь в коленях.
Невестка лениво подняла на меня глаза, в которых плескалось сытое, ледяное спокойствие. Она сделала маленький глоток, оставив на верхней губе зеленую полоску, и не спеша облизала ее.
— Ой, Тамара Ильинична, вы уже встали? — голос ее сочился приторной вежливостью. — А Граф… Ну, понимаете, тут такое дело вышло. Он так скулил, так метался, прямо на дверь кидался, царапал. Я грешным делом подумала — может, живот прихватило?
Она картинно всплеснула руками, сверкнув свежим, кроваво-красным маникюром.
— Открыла дверь, только поводок хотела пристегнуть, а он как рванет! Сбил меня с ног практически. Я ему кричу: «Граф, стоять!», а он даже ухом не повел. Убежал. Наверное, природа зовет, весна же, запахи. Не вернется он, Тамара Ильинична. Примета такая есть: если домашний пес сам ушел, значит, он ушел умирать, чтобы хозяев не расстраивать.
Внутри меня будто провернулся ржавый, зазубренный ключ, царапая внутренности.
— Какая весна, Света? На дворе ноябрь, — тихо произнесла я, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — И он кастрирован пять лет назад. Он лифта боится, он от моей ноги на улице не отходит ни на шаг.
Света пожала плечами, и в этом движении было столько равнодушия, что мне стало дурно. Ей было абсолютно, кристально все равно, что я чувствую.
— Ну, значит, просто надоел ему этот бетонный мешок. Захотелось воли, леса, простора… Животное, что с него взять.
Мой взгляд упал на ключи от машины, небрежно брошенные на стол. На них висел брелок — пушистый белый кролик, который сейчас показался мне самым зловещим предметом в мире. Ключи лежали не на тумбочке в прихожей, где им место, а здесь, на кухне. Она не просто открыла дверь.
Она вывезла члена моей семьи в лес, пока я спала, воспользовавшись моей слабостью.
Я молча развернулась и пошла в прихожую, чувствуя, как внутри закипает холодная, тяжелая решимость. Я понимала, что пешком мне его не найти, если она увезла его далеко, но сидеть и смотреть на ее торжествующее лицо я не могла. Она зачищала территорию перед отъездом, избавлялась от помех.
Следующие четыре часа превратились в липкий, душный кошмар наяву.
Я обошла весь район, заглядывала под каждую машину, звала до хрипоты, пока горло не начало драть как наждаком. Я обзванивала соседей, и руки тряслись так сильно, что телефон дважды выпадал из пальцев на асфальт. Я написала в домовой чат, прикрепив фотографию Графа, где он улыбался, высунув розовый язык. «Пропал пес, добрый, доверчивый, идет ко всем…».
Никто его не видел. Никто.
Вернувшись домой, я выпила сердечные капли, но едкий запах лекарства только усилил тошноту. Квартира, купленная моим сыном Сережей для нас всех, превратилась в поле боя, где я потерпела сокрушительное поражение без единого выстрела. Света ходила мимо меня, как мимо старой, ненужной мебели, которую забыли вынести на помойку.
В коридоре стоял раскрытый чемодан — огромный, розовый, похожий на разинутую пасть ненасытного чудовища. Света методично утрамбовывала в него купальники, парео, крема в дорогих баночках.
— Не убивайтесь вы так, мама, — бросила она через плечо, проходя мимо с охапкой шелковых платьев. — Ну правда, зачем вам эта старая псина? От него шерсть по всем углам, запах специфический, слюни на паркете…
Фу. Заведете себе кого-нибудь поменьше, рыбку например. От рыбки шума нет, и гулять в дождь не надо. Сережа мне такой отель оплатил, «ультра ол инклюзив», мне нужен позитив, а тут вы со своим трауром.
— Сережа знает? — глухо спросила я, не поднимая головы.
— Что пес сбежал? Нет еще. Зачем мужчину в командировке по пустякам дергать? Приедет — скажем. Или сами объясните. Мол, возраст, не уследили, дверь забыли закрыть… Бывает.
Она не просто избавилась от собаки. Она заранее подготовила сценарий, в котором виноватой буду я. И Сережа, мой добрый, мягкий Сережа, поверит, потому что Света умеет плакать красиво, без распухшего носа, а я буду только задыхаться и молчать, боясь показаться сумасшедшей старухой.
Я сидела в кресле в темной гостиной, сжимая в руках погрызенный резиновый мячик. Это была единственная ниточка, связывающая меня с реальностью, где мой пес был жив и здоров.
За окном сгущались ранние осенние сумерки. Фиолетовые, холодные тени ползли по углам, поглощая знакомые предметы. Ветер раскачивал ветку сирени, и она царапала стекло с противным звуком, напоминающим скрежет.
Вдруг звук изменился.
Это было не стекло. И не ветка. Это было тихое, робкое царапанье во входную дверь. И слабый, почти неслышный скулеж.
Я подскочила так резко, что в глазах потемнело от прилива крови. Не помню, как добежала до двери, как дрожащими пальцами поворачивала замок. Рывком распахнула тяжелую металлическую дверь.
На грязном придверном коврике лежал серый, дрожащий комок.
От него пахло сырой землей, бензином, дорожной пылью и диким, животным страхом.
— Граф! — выдохнула я, падая перед ним на колени прямо на холодную плитку лестничной площадки.
Пес с трудом поднял тяжелую голову. Его золотистая шерсть свалялась в колтуны, была утыкана репьями и сухими ветками. Он дрожал мелкой, безостановочной дрожью. Переднюю правую лапу он держал на весу, неестественно подогнув.
Но в зубах он что-то держал. Крепко, до спазма челюстей, до побелевших десен.
Какую-то красную, плотную книжечку.
— Живой… Мой хороший… Ты вернулся… — я гладила его по грязной, мокрой голове, не чувствуя брезгливости, о которой говорила Света. Я чувствовала только биение жизни под своими руками. — Дай мне, дай… Что это у тебя?
Граф, тяжело хрипя, с трудом разжал челюсти. Красная книжечка влажно шлепнулась мне в ладонь.
Я машинально вытерла обложку о край халата. Золотой герб блеснул в свете подъездной лампы. Заграничный паспорт.
Я открыла его немеющими пальцами. С фотографии на меня смотрела Света — идеальная укладка, надменный, торжествующий взгляд. А между страниц, как закладка, торчал посадочный талон. Бизнес-класс. Вылет завтра в шесть утра.
В голове моментально, как пазл, сложилась страшная картина.
Она вывезла его далеко, в лес или в поле. Вытаскивала из машины силой. Он упирался, не хотел идти. Наверное, ее сумка упала с сиденья в грязь, раскрылась. Паспорт выпал. Она была в ярости, спешила, толкала пса, прыгнула в машину и уехала, не заметив потери.
А Граф… Граф не просто побежал за машиной. Он нашел вещь, которая пахла ею. Пахла домом. Пахла хозяевами. И принес ее обратно.
Он прошел десятки километров на трех лапах, чтобы вернуть ей то, что она потеряла, пока предавала его.
— Что там за шум? — раздался недовольный голос. — Тамара Ильинична, вы опять сквозняк устроили? Дует же!
Света вышла в коридор, поправляя тканевую маску на лице. В шелковом халатике она выглядела чужеродным элементом в этой драме. Увидев грязную собаку на коврике, она застыла. Тканевая маска вдруг показалась мне ее истинным лицом — застывшая, белая, безжизненная гримаса пустоты.
— Т-ты?.. — прошептала она, и голос ее сорвался на визг. — Но я же… Я же отвезла тебя за Подольск! В лес! Это невозможно!
Граф, услышав ее голос, сделал то, чего не делал никогда в жизни по отношению к людям. Он глухо, утробно зарычал. Шерсть на его холке встала дыбом. Он прижался ко мне всем телом, ища защиты. Или защищая меня.
Я медленно, опираясь рукой о стену, поднялась с колен. Спину ломило, колени болели, но внутри меня вдруг разлилась ледяная, абсолютно спокойная уверенность. Страх исчез. Осталась только брезгливость, как будто я наступила в грязь.
— Значит, убежал? — тихо спросила я, держа паспорт двумя пальцами за уголок, словно это была дохлая мышь. — Зов природы, говоришь? За Подольск отвезла?
Света перевела взгляд с собаки на мою руку. Ее глаза расширились, став похожими на два блюдца. Она узнала свой документ.
— Отдайте! — взвизгнула она, бросаясь ко мне. — Это мое! Откуда он у вас?! Дай сюда!
Я сделала шаг назад, пряча руку за спину. Граф гавкнул — коротко, хрипло, предупреждающе. Света отшатнулась, наткнувшись на невидимую стену.
— У меня вылет в шесть утра! Сережа столько денег заплатил за тур! Отдайте немедленно, вы… вы…
— Договаривай, — спокойно сказала я. — Старая ведьма? Маразматичка? Как ты меня обычно называешь в разговорах с подругами, когда думаешь, что я не слышу?
— Да мне плевать! Паспорт верни! Это воровство!
— А ножка у собачки болит, — сказала я тоном, которым обычно говорят с неразумными, жестокими детьми. — Хромает мальчик. Видишь? Ему больно. Кровь идет. Надо бы ветеринара срочно вызвать, рентген сделать, МРТ… Лечение нынче дорогое, Света. Очень дорогое.
— Я дам денег! — она трясущимися руками начала шарить по карманам халата, забыв, что там пусто. — Сколько надо? Десять тысяч? Двадцать? Возьми и подавись, только отдай паспорт!
— Нет, Светочка. — Я медленно покачала головой. — Тут дело не в деньгах. Тут дело принципа. Ты выкинула живое существо, члена нашей семьи, умирать в лесу. Ты обрекла его на холодную, мучительную смерть.
— Да это просто собака! — заорала она, срываясь на ультразвук, и лицо ее пошло красными пятнами под маской. — Кусок шерсти! А у меня Турция! У меня нервы! Я устала!
— У тебя нет нервов, — отрезала я. — У тебя вместо души — калькулятор.
Я раскрыла паспорт. Страницы были влажными и слипшимися от слюны.
— Ой, — притворно расстроилась я, разглядывая страницы. — Смотри-ка. Поврежден документ. Собачка-то его в зубах несла. Двадцать километров, Света. Слюни, зубы, грязь… Вряд ли пограничники оценят такой дизайн.
— Он высохнет! — она билась в истерике, топая ногой. — Я феном высушу! Утюгом проглажу! Отдай!
— А даже если и высохнет… — я подошла к распахнутому окну на кухне.
Мы живем на первом этаже. Под окном у нас густые, дикие заросли шиповника и старой малины. Колючие, непролазные дебри, которые наш дворник дядя Вася ленился вырубать годами. За окном уже стояла густая, чернильная тьма. Ветер качал черные ветки.
— Ты выкинула моего друга. А я выкину твой отпуск.
— Нет! Не смей! — она кинулась ко мне через всю кухню, сбивая стулья.
Я размахнулась. Спокойно, без суеты. Широко.
— Апорт, Света!
Красная книжечка описала в воздухе красивую дугу и исчезла в темноте. Послышался мягкий шелест, потом треск веток — документ приземлился где-то в самой гуще колючего кустарника, в центре переплетения шипов.
— Ищи! — скомандовала я ледяным тоном. — Может, к утру найдешь. Если очень постараешься.
Света издала звук, похожий на крик подбитой чайки. Она подбежала к окну, высунулась по пояс, едва не вывалившись наружу, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте. Но там были только черные ветки, ветер и холод.
Она развернулась, сверкнув на меня глазами, полными чистой, незамутненной ненависти, и вылетела из квартиры. В одном халате, в домашних тапочках. Я услышала, как с грохотом хлопнула дверь подъезда.
Я спокойно закрыла окно на шпингалет. Холодно. Графу нельзя на сквозняке, он и так промерз до костей.
Пес лежал на ковре в гостиной, тяжело дыша и пытаясь вылизать больную лапу. Я села рядом прямо на пол, подтянула к себе аптечку. Руки больше не дрожали. Я чувствовала удивительную легкость и ясность в голове, будто сбросила мешок с камнями, который таскала на плечах последние полгода.
— Ну, давай посмотрим, герой, — ласково прошептала я, включая яркую настольную лампу.
Я осторожно осмотрела подушечки. Никакого перелома не было видно. Крови было немного, но лапа опухла. Я раздвинула свалявшуюся шерсть между пальцами.
Так и есть. Огромная, сухая колючка от репейника, похожая на маленького ежа, впилась глубоко в нежную кожу между подушечками. Она причиняла острую, пронзительную боль при каждом шаге.
— Потерпи, маленький, сейчас станет легче, — я взяла пинцет.
Граф дернул лапой, но не заскулил и не отдернул ее. Он мне доверял безоговорочно. Одно точное движение — и окровавленная колючка была извлечена. Я щедро обработала ранку антисептиком и забинтовала лапу. Пес глубоко вздохнул, расслабился и положил тяжелую голову мне на колени.
Он был дома.
С улицы, сквозь закрытые стеклопакеты, доносились истеричные вопли.
— Где он?! Черт бы побрал эти кусты! Ай! Больно! Ненавижу!
Света ползала там, в кромешной темноте, раздирая руки, лицо и свой дорогой шелковый халат о злые шипы. Она проклинала меня, собаку, шиповник, Турцию и весь белый свет. Я слушала эти звуки, и они казались мне справедливым возмездием. Это была увертюра к ее новой, одинокой жизни.
В замке входной двери тихо провернулся ключ.
Я не вздрогнула. Я знала, что это не Света — она выскочила без ключей, в панике.
В прихожую вошел Сережа. Мой сын. Усталый, небритый, с дорожной сумкой через плечо. Он вернулся на день раньше, чтобы сделать нам сюрприз.
Он замер на пороге, увидев грязного, забинтованного пса, разбросанные по полу бинты и меня, сидящую рядом.
— Мам? — он нахмурился, вглядываясь в наши лица. — А что происходит? Почему Светка под окнами в кустах ползает с фонариком и орет матом на весь двор? Я ее окликнул, она даже не обернулась.
Я улыбнулась. Спокойно и светло, как улыбаются люди, пережившие шторм.
— А она, сынок, тренируется. В «Последний герой» готовится. Курсы экстремального выживания в дикой природе.
Сережа снял ботинки, прошел в комнату. Он посмотрел на Графа, который, узнав хозяина, слабо, но приветливо постучал хвостом по полу. Посмотрел на меня. Потом перевел взгляд на открытую аптечку и окровавленную колючку на салфетке.
— Она его вывезла, да? — спросил он тихо.
Не «потеряла», не «упустила». Он сразу все понял. Он умный мальчик. Он давно все видел — ее взгляды, ее брезгливость, ее мелкие пакости. Просто он, как и многие мужчины, предпочитал не замечать очевидного, надеясь, что все само образуется. Но сегодня реальность ударила его наотмашь.
— Вывезла, — просто подтвердила я. — За Подольск. Пока я спала. Сказала, что сбежал на «свадьбы». Но Граф вернулся.
Сережа подошел к окну. Посмотрел вниз, в темноту, где метался луч фонарика с телефона Светы и слышался треск ломаемых веток.
— А паспорт? — спросил он, не оборачиваясь. — Она кричит про какой-то паспорт.
— А паспорт Граф нашел. Там, где она его высадила. И принес домой. В зубах. Только он… испортился немного в дороге. А потом я его случайно выронила в окно. Ветром сдуло. Сквозняк же.
Сережа помолчал. Я видела, как ходят желваки на его скулах. Он любил Свету. Или думал, что любит ее красивую картинку. Но Графа он принес в этот дом щенком десять лет назад. Граф был частью его души, той частью, которая еще помнила отца, наши совместные походы, его детство. Предательство беззащитного существа он простить не мог. Это была черта, за которой любовь заканчивается.
— Ясно, — он снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку стула. Движения его были медленными, усталыми, но окончательными. — Значит, в Турцию она не летит.
— Не летит, — согласилась я, насыпая Графу полную миску корма. Звук падающих гранул казался мне самым уютным и мирным звуком на свете. — Документ-то тю-тю. Недействителен.
Сережа сел на пол рядом с собакой, зарылся лицом в грязную, пахнущую лесом шерсть. Граф благодарно лизнул его в ухо.
— Ну и ладно, — голос сына звучал глухо, но твердо. — Зато я полечу. С тобой, мам. И Графа возьмем. Найдем отель, где с животными можно, сейчас таких много. Ему реабилитация нужна после таких… прогулок. И тебе.
С улицы раздался торжествующий, и тут же переходящий в отчаяние вопль, от которого, казалось, задрожали стекла.
— Нашла! Нашла! А-а-а! Что это?! Что ты с ним сделал?!
Света нашла паспорт. И, судя по крику, она увидела то, что заметила я перед тем, как отправить документ в полет. Клык Графа пробил паспорт насквозь, прямо по центру. Дырка была аккуратная, глубокая и фатальная. Страница с визой превратилась в кружевную салфетку.
Сережа встал, подошел к чайнику и нажал кнопку.
— Чай будешь, мам? С мятой? Крепкий?
— Буду, сынок. Буду.
В квартире становилось тепло. Беззвучие и холод ушли, уступив место звукам закипающего чайника и довольному хрусту собачьего корма. Мы были дома. Мы были семьей.
А Света… Света была там, где ей и место. Во внешней тьме, наедине со своей злобой, изодранными руками и дырявым паспортом, который больше никуда ее не пустит.
Через неделю мы действительно улетели. В маленький домик у моря, где хозяева обожали ретриверов.
Граф хромал еще пару дней, но морской песок и соленая вода сотворили чудо. А Света… Света переехала к маме. Говорят, она долго лечила нервы и царапины от шиповника, но шрамы — они ведь остаются не только на коже.
