— Только через мой труп, мама! Положи лопату на место, я серьезно говорю!
— Мариночка, ну что ты кричишь на всю улицу? Люди же услышат, позоришь мать на старости лет. Я только дерн сниму, вот тут, у забора. Совсем чуть-чуть, под зеленушку.
— Нет! Я сказала — нет. Никакой зеленушки, никакого укропа, и уж тем более никаких кабачков. Мы это обсуждали сто раз.
— Но земля же пропадает! Ты посмотри, какой чернозем жирный, грех такому добру под травой киснуть. Я вот тут, с краешку…
— Мама, положи лопату. Или я сейчас сяду в машину и уеду, а ты будешь добираться до города на электричке с пересадками.
Галина Петровна, поджав губы так, что они превратились в тонкую белую ниточку, с демонстративным звоном бросила штыковую лопату на землю. Инструмент отскочил от плотной дернины и глухо ударился черенком о новенький профнастил забора.
— Неблагодарная ты, Марина. Эгоистка. Я же для вас стараюсь, чтобы витамины свои были, без нитратов этих магазинных. А ты… Тьфу!
Мать развернулась и, шаркая стоптанными калошами, побрела в сторону дома, всем своим видом выражая вселенскую скорбь оскорбленной добродетели.
Я выдохнула, чувствуя, как внутри все еще клокочет раздражение. Руки дрожали. Казалось бы, такая мелочь — грядка с укропом. Но я знала: стоит уступить хоть пядь земли, и через месяц здесь будет колхоз «Заветы Ильича» с картофельными полями и бесконечной каторгой.
Ко мне подошел Олег, мой муж. Он наблюдал за сценой с веранды, мудро не вмешиваясь в баталии двух поколений.
— Жестко ты с ней, Марин. Может, пусть бы посадила петрушку?
— Олег, ты не понимаешь. Петрушка — это только начало. Это троянский конь. За петрушкой пойдут огурцы, потом парники, потом картошка. А потом мы с тобой вместо отдыха будем все выходные стоять кверху задницей, спасая урожай, который нам не нужен. Я это уже проходила. Больше не куплюсь.
Я оглядела свой участок. Мы купили эту дачу всего месяц назад. Ровный, зеленый, с аккуратным газоном, который я планировала стричь газонокосилкой, попивая холодный лимонад. Это была моя мечта — место силы, зона абсолютного релакса.
— Пойдем чай пить, — Олег приобнял меня за плечи. — Галина Петровна сейчас успокоится.
— Она не успокоится, — мрачно предрекла я. — Она затаится.
История моей ненависти к агрофитнесу уходила корнями в глубокое прошлое. Точнее, в тот период, когда мне исполнилось восемнадцать.
Тогда, десять лет назад, нам с мамой неожиданно достался дом в деревне от двоюродной бабушки. Это было старое, почерневшее от времени строение с удобствами во дворе и огромным, просто необъятным огородом, который уходил куда-то к горизонту.
Я только поступила на первый курс университета. Впереди маячила новая, яркая жизнь: лекции, новые друзья, вечеринки, первая любовь. Я грезила поездками на море или хотя бы прогулками по ночному городу.
Мама восприняла наследство иначе. Для нее этот кусок земли стал идеей фикс.
— Маришенька, это же какое подспорье! — ворковала она в апреле того года, перебирая пакетики с семенами. — Своя картошечка, морковочка. Все натуральное!
— Мам, зачем нам столько? В магазине картошка стоит копейки, — пыталась я воззвать к ее логике.
— В магазине — отрава! — отрезала мама. — А тут свое, с любовью выращенное.
Тогда я еще не знала, во что это выльется. С апреля по июнь мама справлялась сама. Она моталась в деревню на первых электричках, тащила на себе рассаду, копала, сажала. Я в это время сдавала сессию и наивно полагала, что меня эта чаша минет.
Но в июле грянул гром.
— Так, сессию закрыла? — спросила мама в первый же день моих каникул.
— Закрыла! — радостно ответила я. — На одни четверки и пятерки!
— Молодец. Собирайся. Завтра едем на дачу. Там жук пошел, надо собирать. И сорняки по пояс.
— Мам, я не могу. Мы с девочками договорились…
— Какие девочки?! — мамин голос мгновенно налился сталью. — Мать там горбатится одна, здоровье гробит, а она про девочек думает! У меня спина не разгибается, давление скачет, а ты, здоровая кобыла, будешь в городе прохлаждаться? Совести у тебя нет!
И я поехала.
Это был ад. Жара за тридцать, слепни размером с вертолет, и бесконечные, уходящие в марево ряды картошки.
— Собирай жуков тщательнее! — командовала мама, стоя в позе надсмотрщика. — Вон, на том кусте пропустила! Личинку тоже дави!
— Мам, мне плохо, меня тошнит от жары, — ныла я, чувствуя, как солнце печет макушку даже через панаму.
— Ничего, не сахарная, не растаешь. Окунись в бочке и дальше работай.
Мы пололи, поливали, рыхлиили. Воду таскали ведрами из колодца, который находился в двухстах метрах от участка. К вечеру у меня тряслись руки, а ноги гудели так, что я не могла уснуть.
А потом начался сезон заготовок.
— Банки надо мыть содой! — кричала мама на тесной кухне, где температура от кипящих кастрюль приближалась к доменной печи. — Закручивай сильнее! Если взорвется — твоя вина будет!
Два года я жила в этом режиме. Каждое лето превращалось в каторгу. Я возненавидела землю, овощи и сам вид лопаты. Я пыталась бунтовать, отказывалась ехать, но в ответ получала такие истерики и манипуляции здоровьем, что сдавалась.
— У меня сердце колет! — хваталась мама за грудь, закатывая глаза. — Вот умру на грядке, тогда поплачешь!
В итоге, через два года мама сдалась сама. Сил у нее не хватало, а я начала работать и просто физически не могла проводить на даче столько времени. Дом продали за копейки.
— Это все из-за твоей ленищи! — припечатала мама, когда мы подписывали документы. — Были бы при своих овощах, а теперь будем химию жрать. Эх, ты… Никакой помощи от тебя.
Я тогда промолчала, но поклялась себе: никогда больше.
И вот, спустя годы, я купила свою дачу. На свои деньги. Для своего отдыха.
Вечер после инцидента с лопатой прошел в напряженном молчании. Мама сидела в своей комнате (я выделила ей самую светлую спальню на первом этаже) и не выходила к ужину.
— Может, отнесешь ей шашлык? — предложил Олег, переворачивая мясо на мангале.
— Сама выйдет, если проголодается, — буркнула я. — Не начинай, Олег. Ты не знаешь, на что она способна. Сейчас она играет в жертву.
— Ну, она же пожилой человек. Ей хочется быть полезной.
— Пусть вяжет носки или читает книги. Полезной она хочет быть только одним способом — заставив нас пахать.
К утру мама сменила тактику. Она вышла на веранду бодрая, с легкой улыбкой, будто вчерашней ссоры и не было.
— Доброе утро, дети! — пропела она. — Оладушек хотите? Я тесто завела.
— Доброе, Галина Петровна, — обрадовался Олег. — Конечно хотим!
Я насторожилась. Такая резкая перемена настроения не сулила ничего хорошего.
— Мариш, я тут подумала, — начала мама, расставляя тарелки. — Ты права. Ну его, этот огород. Здоровье уже не то, да и вам отдыхать надо.
Я чуть не поперхнулась кофе.
— Серьезно, мам?
— Абсолютно. Буду просто дышать воздухом, книжки читать. Вот, кстати, у вас там за домом, где тень… Там так пусто. Может, хоть цветы посадим? Гортензии, например? Или хосты? Это же не овощи, ухода почти не требуют. Красиво будет.
Я посмотрела на нее с подозрением. Цветы. Звучало безобидно.
— Только цветы? — переспросила я.
— Только цветы! Клянусь. Я даже сама куплю рассаду, у меня пенсия есть. Вы только ямки выкопаете.
— Ладно, — смягчилась я. — Цветы можно. Но только декоративные. Никаких съедобных кустов.
— Договорились! — мама просияла.
В следующие выходные мы приехали на дачу. Мама привезла с собой три огромные коробки.
— Это что? — я заглянула в багажник ее такси. — Мы же говорили про пару кустов гортензии.
— Ой, ну там по акции было, — засуетилась мама. — Тут бархатцы, тут петунии. Они однолетние, посадим вдоль дорожек, красота будет неописуемая!
Олег помог разгрузить коробки. Я занялась разбором вещей, а мама с энтузиазмом принялась за дело. Олег, как обещал, копал лунки там, где она указывала.
Весь день прошел спокойно. Вечером мы жарили рыбу, пили вино, и я даже почувствовала укол совести за свою прошлую грубость. Может, мама действительно изменилась? Может, она поняла, что дача может быть местом для радости, а не для подвига?
Гром грянул через две недели.
Мы приехали в пятницу вечером. Было уже темно, мы быстро поужинали и легли спать. А утром, выйдя с чашкой кофе на крыльцо, я обомлела.
Вдоль забора, там, где мама высаживала свои «бархатцы», ровными рядами зеленели кустики. Но это были не цветы.
Я подошла ближе, не веря своим глазам. Листья были характерно резные. Запах, если растереть лист пальцами, ни с чем не спутаешь.
Помидоры. Десятки кустов помидоров. А между ними, стыдливо прикрываясь листьями петуний, торчали перья лука.
— Мама!!!
Галина Петровна появилась из-за угла дома, вытирая руки о передник. Вид у нее был виноватый, но в то же время вызывающий.
— Ну чего ты кричишь? Чего кричишь?
— Это что такое?! — я ткнула пальцем в куст помидора. — Мы же договаривались! Только цветы!
— Так это декоративные! — не моргнув глазом, заявила мама. — Сорт такой, «Балконное чудо». Они маленькие будут, как ягодки. Красиво же, когда красненькое висит!
— Мама, не держи меня за идиотку. Это обычные помидоры. И их тут штук сорок!
— Тридцать пять, — поправила мама. — И лук я воткнула, чтобы тлю отпугивать. Симбиоз растений, понимаешь?
— Какой к черту симбиоз?! Ты меня обманула! Опять!
— Да что ты заладила: обманула, обманула! — мама перешла в наступление. — Я для вас стараюсь! Земля пустует, сердце кровью обливается. Тебе жалко, что ли? Они сами вырастут, поливать иногда и все.
— Нет, не все! — я чувствовала, как к горлу подкатывает ком. — Потом их надо пасынковать, подвязывать, удобрять. Потом ты скажешь, что тебе тяжело наклоняться. Потом мы будем все выходные возить эти ящики с урожаем. Я не хочу этого! Я хочу газон!
— Да подавись ты своим газоном! — взвизгнула мама. — Лентяйка! Вся в отца! Лишь бы пузо греть!
— Олег! — крикнула я, оборачиваясь к дому. — Неси лопату!
— Ты что удумала? — мама побледнела. — Не смей! Это живые существа!
Олег вышел на крыльцо, заспанный и растрепанный.
— Что случилось?
— Неси лопату и мешки для мусора. Мы сейчас все это выкопаем.
— Мариночка, дочка, не надо! — мама вдруг сменила гнев на мольбу, в глазах заблестели слезы. — Я же их растила на подоконнике, я их везла, я сажала… Спина так болела, а я сажала. Ради вас…
Она схватилась за сердце и грузно опустилась на садовую скамейку.
— Ой, плохо мне… Валидол… Олег, дай валидол…
Олег растерянно посмотрел на меня, потом на маму.
— Марин, ну может, оставим? Раз уж посадила… Жалко же труда.
Я смотрела на маму. На ее скорбное лицо, на дрожащие руки, которые она картинно прижимала к груди. И я видела не старую больную женщину. Я видела манипулятора высшего класса, который годами ломал меня через колено.
Если я сейчас уступлю — это конец. Завтра здесь появятся огурцы. Послезавтра — теплица. А через год я буду снова ненавидеть свою жизнь и эту дачу.
— Нет, Олег, — твердо сказала я. — Неси аптечку для мамы. А потом бери лопату.
— Ты чудовище, — прошептала мама, мгновенно перестав изображать сердечный приступ. Голос ее стал холодным и злым. — Жестокое, бессердечное чудовище. Я тебя такой не воспитывала.
— Ты воспитывала меня удобной, мама. А я выросла живой.
Я сама пошла в сарай, взяла лопату и вернулась к грядке.
— Марина, не надо, — попросил Олег тихо. — Давай я сам пересажу их куда-нибудь… в угол?
— Нет. В мусор.
Я вонзила лопату в землю под первым кустом. Корни хрустнули. Мама ахнула, словно я ударила её, и отвернулась, закрыв лицо руками.
— Уезжаю! — крикнула она в рыданиях. — Ноги моей здесь больше не будет! Вызовите мне такси!
— Я отвезу тебя на вокзал, — спокойно сказала я, продолжая выкапывать рассаду. — Прямо сейчас. Собирайся.
— И отвезешь! И уеду! И знать вас не хочу!
Следующий час прошел как в тумане. Мама швыряла вещи в сумку, громко причитая о своей горькой доле и неблагодарных детях. Я молча ждала у машины. Олег пытался всех помирить, бегал между нами, предлагал воду, чай, компромиссы, но я была непреклонна.
Мы ехали молча. Мама смотрела в окно, демонстративно отвернувшись от меня.
На перроне, перед тем как сесть в электричку (от предложения довезти до дома она гордо отказалась), мама повернулась ко мне.
— Зря ты так, Марина. Земля — она силу дает. А ты от нее отказываешься. Попомни мои слова, когда старая будешь — поймешь. Да поздно будет.
— Мам, — я взяла ее за руку. Она попыталась вырваться, но я удержала. — Я тебя люблю. Правда. Но это — моя дача. И мои правила. Я хочу приезжать туда отдыхать. Я не хочу там умирать на грядках, как ты. Я хочу, чтобы у нас с тобой были нормальные отношения, а не бесконечная битва за урожай.
— Какие уж тут отношения, — горько усмехнулась она. — Вышвырнула мать, как собаку.
— Я не вышвырнула. Я просто не дала тебе превратить мою жизнь в свою. Приезжай в гости. На шашлыки, на чай, в баню. Но без лопаты. И без советов, где и что мне сажать.
Мама ничего не ответила. Двери электрички с шипением закрылись, отрезая нас друг от друга. Я видела ее лицо за стеклом — обиженное, но, как мне показалось, и немного растерянное. Может, впервые в жизни она столкнулась с тем, что её «надо» разбилось о чужое «нет».
Я вернулась на дачу через два часа. Олег уже убрал выкопанные кусты и разровнял землю.
— Ты как? — спросил он, протягивая мне бокал с холодным лимонадом.
— Паршиво, — честно призналась я. — Чувствую себя последней сволочью.
— Ты не сволочь, Марин. Ты просто защищала свои границы. Хотя, конечно, выглядело это брутально.
Я села в шезлонг и закрыла глаза. Тишина. Шелест листвы. Никаких команд, никаких упреков, никакого чувства вины за то, что я сижу, а не полю.
— Знаешь, — сказала я, глядя на то место, где еще утром колосились «декоративные» помидоры. — Я тут бассейн поставлю. Большой, каркасный. Прямо на этом месте.
— Хорошая идея, — улыбнулся Олег. — А маме скажем?
— Скажем. И пригласим искупаться. Если захочет — приедет. А если ей важнее обида и помидоры… ну, значит, это ее выбор.
Прошел месяц.
Все это время мы с мамой не общались. Я звонила пару раз, но она отвечала односложно и быстро вешала трубку. Я переживала, конечно. Все-таки мама. Но каждый раз, приезжая на дачу и видя ровный изумрудный газон, я понимала, что поступила правильно.
В одну из суббот, когда мы с Олегом наполняли водой новенький бассейн, у ворот раздался сигнал автомобиля.
Я выглянула. У калитки стояло такси, а рядом — мама. Без рассады. Без лопаты. В руках у нее был только торт «Наполеон» и небольшая сумка.
Я вышла навстречу, чувствуя, как сердце забилось чаще.
— Привет, — сказала мама, немного смущенно поправляя прическу. — Я тут мимо проезжала… Решила вот… Тортик купила. К чаю.
— Привет, мам, — я улыбнулась и открыла калитку. — Проходи. Чайник как раз горячий.
Она вошла, оглядываясь по сторонам. Ее взгляд скользнул по тому месту у забора, где теперь стоял бассейн, бликуя голубой водой на солнце. Я напряглась, ожидая едкого комментария.
Мама вздохнула. Потом посмотрела на меня, на Олега, который приветливо махал ей рукой, и на шезлонги, стоящие на траве.
— А бассейн-то хороший, — неожиданно сказала она. — Большой. Я купальник, кстати, взяла. Можно?
— Нужно, мам. Нужно.
Мы пили чай на веранде, ели торт, и впервые за много лет говорили не о рассаде, не о жуках и не о ценах на овощи. Мы говорили о книгах, о работе, о планах на отпуск.
— Знаешь, Марина, — вдруг сказала мама, глядя на закат. — А ведь ты права была. Красиво у вас. Спокойно. Я вот смотрю и думаю… Может, и мне на балконе кресло поставить? А то все ящики, ящики…
Я накрыла ее руку своей.
— Поставь, мам. Обязательно поставь.
Конечно, я не питала иллюзий. Я знала, что на следующую весну она, скорее всего, снова попытается протащить на участок какой-нибудь «супер-сорт» клубники или «совсем незаметную» грядку с редиской. Характер не переделаешь.
Но теперь я знала точно: у меня хватит сил сказать «нет». И у нее, кажется, хватит мудрости это «нет» принять.
Потому что дача — это не про картошку. Дача — это про счастье. А счастье у каждого свое. И мое счастье растет на газоне, а не на грядке.
