— Обойдешься без подарка, старая! — Валера даже не оторвался от сканворда, мусоля карандаш во рту. — У нас на даче конек прогнил, шифер подорожал в три раза, а она про рестораны думает. Пятьдесят лет — не сто, перетопчешься, чай не королева Англии.
Лариса застыла с тяжелым чугунным половником в руке, ощущая, как от плиты идет душный, липкий жар. Жирная капля сорвалась с черпака и плюхнулась на идеально вымытую эмаль, но Лариса даже не потянулась за тряпкой.
— Валер, так ведь круглая дата… — голос у нее был сиплый, будто она долго молчала. — Мы же пять лет на этот счет откладывали, я туфли хотела, платье нормальное, а не этот халат.
— Перехочешь, — отрезал муж, с остервенением вписывая слово из пяти букв. — Туфли ей. В гроб в них ложиться собралась? Коньки еще не сносила, а туда же, модница нашлась. Всё, Ларка, не бубни, голова от тебя пухнет. Иди лучше компот свари из сухофруктов, кисленького охота, аж скулы сводит.
В кухне агрессивно зажужжал старый холодильник «Саратов», словно пытаясь перекричать убогость их быта. Этот звук был саундтреком всей её тридцатилетней семейной жизни — натужный, дребезжащий и бесконечный.
Лариса посмотрела на сутулую спину мужа, обтянутую застиранной майкой-алкоголичкой, сквозь которую просвечивали седые волосы на лопатках. Посмотрела на огромную кастрюлю с супом, которую она драила каждое утро до блеска, стирая пальцы.
Внутри не было никакого щелчка или звона, просто тяжелый трос, на котором держался лифт её терпения, беззвучно лопнул. Кабина полетела в шахту, набирая страшную скорость, и Ларисе вдруг стало легко от этого падения.
— Компот? — переспросила она странным, чужим голосом, в котором не было привычной покорности.
— Ну да, и сахару поменьше, у меня сахар скачет, — буркнул Валера, не оборачиваясь.
Лариса аккуратно, двумя пальцами, положила половник прямо на клеенку, наблюдая, как жирное пятно расползается по узору в цветочек. Она вышла в коридор, сняла фартук, бросив его на пол, надела плащ поверх домашнего костюма, взяла паспорт и молча направилась к двери.
— Ты куда намылилась? А компот? — донеслось ей в спину.
— За сахаром, — бросила она и захлопнула дверь так, что с вешалки упала Валерина кепка.
В банке было прохладно и пахло деньгами и кондиционером. Фраза мужа «Обойдешься без подарка» крутилась в голове как заевшая пластинка, пока она сидела перед молоденькой операционисткой с наклеенными ресницами.
— Всю сумму будете снимать? — округлила глаза девушка. — Лариса Петровна, вы же потеряете проценты за полгода, это невыгодно!
— Снимайте, — твердо сказала Лариса, глядя в одну точку на стене. — Всё до копейки, и мелочь тоже выгребайте. И переведите мне это в доллары, прямо сейчас.
— А причина досрочного закрытия? У нас есть графа в анкете.
— Крыша поехала, — Лариса улыбнулась так широко и жутко, что охранник у двери перестал жевать жвачку и напрягся. — Капитальный ремонт требуется, фундамент треснул, надо срочно спасать конструкцию.
Через четыре часа она уже сидела в зале ожидания аэропорта, сжимая в потной ладошке билет до Антальи в один конец. В сумочке лежала пухлая пачка наличных — те самые деньги, на которые Валера планировал перекрыть крышу, купить мотоблок и, возможно, новую зимнюю резину для своей «ласточки».
На ней были старые джинсы, стоптанные мокасины и ощущение полного, звенящего безумия. Телефон вибрировал в кармане без остановки — на экране высвечивалось «Хозяин» (так Валера сам себя записал пять лет назад).
Она достала аппарат, посмотрела на пятьдесят пропущенных вызовов. Потом спокойно вытащила сим-карту, сломала её пополам и с мстительным наслаждением швырнула обломки в урну для мусора.
Самолет набирал высоту, оставляя внизу серый, дождливый город, похожий на грязную плату старого телевизора. Лариса смотрела в иллюминатор и с ужасом понимала, что впервые за тридцать лет не знает, что будет готовить на ужин, и это незнание пьянило сильнее вина.
Турция встретила её влажной, тяжелой духотой, от которой одежда мгновенно прилипла к телу. Лариса, никогда не выезжавшая дальше дачи свекрови, растерянно стояла посреди аэропорта, оглушенная чужой речью.
Она заселилась в первый попавшийся отель «три звезды» с громким названием «Золотой Дворец», где в лобби орала музыка, а мебель помнила еще султана Сулеймана. Администратор, скользкий тип с бегающими глазами, смотрел на неё исключительно как на ходячий кошелек на ножках.
— Мне номер с видом на море, — потребовала она, чувствуя себя самозванкой.
— Только с видом на соседнюю стену и помойку, мадам, — на ломаном русском ответил парень, жуя зубочистку. — Высокий сезон, всё занято, берите или уходите.
— Давай с видом на помойку, — кивнула Лариса. — Мне подходит, это очень символично для моей текущей жизни.
Она бросила сумку на кровать, которая жалобно скрипнула пружинами, приветствуя новую постоялицу. Подошла к зеркалу и впервые за день посмотрела на себя.
Из мутного стекла на неё глядела уставшая тетка с потухшим взглядом, прической «завуч на пенсии» и серым лицом.
— Ну что, Ларка, — сказала она своему отражению вслух. — Будем искать любовь к себе, раз уж с другими не сложилось. Или хотя бы приключения на свои вторые девяносто.
Первые два дня прошли в тумане адаптации. Лариса боялась выйти из номера, питалась булками с завтрака и смотрела турецкие сериалы. Но на третий день злость на Валеру пересилила страх.
Она пошла в местную лавку и купила ярко-красное платье, которое муж назвал бы «шлюшьим», и босоножки на каблуке. Продавщица цокала языком и говорила «бьютифул», а Лариса с ужасом смотрела на свои открытые руки и колени.
Вечером она вышла на набережную, чувствуя себя голым нервом. Вокруг бурлила жизнь, пахло жареным мясом, специями и морем. Парочки держались за руки, смеялись, жили. Лариса чувствовала себя инородным телом, куском замороженного минтая в горячем восточном супе.
Она села за шаткий столик в уличном кафе, заказала самое дорогое вино, название которого не могла выговорить, и стала ждать. Чего? Принца? Султана? Просто кого-то, кто не попросит сварить компот или подать отвертку.
К ней почти сразу подсел мужчина. Лысоватый, с масляными глазками и массивной золотой цепью, запутавшейся в волосах на груди.
— Скучаешь, красавица? — он подмигнул так, будто у него нервный тик. — Я Серкан. Кожа, меха, золото, лучший товар. Отвезу на фабрику, скидка сделаю как для сестры.
— Я не хочу шубу, Серкан, — вздохнула Лариса, крутя ножку бокала. — Я хочу уважения.
— Уважение тоже есть, — мгновенно перестроился турок. — Но сначала шуба. Без шубы какое уважение? Женщина без меха мерзнуть будет, болеть будет, кто её любить будет?
Лариса рассмеялась. Громко, заливисто, до слез. Так она не смеялась с тех пор, как Валера десять лет назад пытался починить унитаз и надел его себе на голову.
— Иди, Серкан, — махнула она рукой, вытирая тушь. — Ищи других дур. У меня уже есть одна шуба, она на диване лежит и кроссворды гадает.
Она пила вино и смотрела на темное, тяжелое море. Деньги жгли карман, требуя отмщения. Ей нужно было потратить их на что-то вопиюще бесполезное, на то, что Валера назвал бы преступлением против бюджета.
На следующий день она пошла в самый дорогой хаммам. Заказала программу «Султанша» за безумные деньги. Её мыли пеной, терли жесткой рукавицей, сдирая кожу вместе с прошлой жизнью, обмазывали маслами.
После процедур она вышла на улицу, распаренная, мягкая, как свежая булка. И тут её чуть не сбил старый, тарахтящий мотороллер.
— Осторожно, ханым! — закричал водитель, резко тормозя ногами об асфальт.
Это был пожилой мужчина в выцветшей кепке. Он слез с мотороллера, всплеснул руками, разглядывая пятно грязи на её новом платье.
— Простите! Я старый дурак, засмотрелся на чайку! Она украла мой бублик прямо на лету!
Лариса посмотрела на него. Обычный дед, морщинистый, загорелый до черноты, руки в мозолях и шрамах от лески. Но глаза у него были добрые, с лукавым прищуром, живые.
— Бублик жалко, — сказала Лариса, отряхивая подол.
— Бублик ерунда! — махнул рукой дед. — Честь пострадала! Меня, старого рыбака Мустафу, обманула глупая птица! Позвольте угостить вас чаем в знак извинения? Моя лодка рядом, там есть тень и хороший чай.
Лариса хотела отказаться. Валера всегда вбивал ей в голову: «Не говори с незнакомцами, облапошат, почку вырежут и в рабство продадут». Но Валера сейчас, наверное, бегал по потолку, пытаясь найти заначку в банках с крупой.
— Позволяю, — неожиданно для себя сказала она.
Они пили крепкий, вяжущий рот чай из маленьких стаканчиков, сидя на борту покачивающейся лодки. Мустафа оказался болтуном, но его болтовня не утомляла. Он рассказывал про внуков, про рыбу, которая стала хитрой, про жену, ушедшую пять лет назад.
— Она любила командовать, — с грустной улыбкой говорил Мустафа, глядя на поплавок. — «Мустафа, не ходи туда, Мустафа, надень шапку, ты простудишь уши». А теперь никто не командует. И шапку надевать не хочется, хоть уши отморозь.
— А мой муж жив, — призналась Лариса, глядя на воду. — Но лучше бы он иногда молчал. Он говорит только приказы. Пожрать, постирать, подать, принести. Я для него — как этот ваш лодочный мотор. Пока работает и тянет — не замечаешь. Зачихал — пнул ногой и дальше поехал.
— Плохой муж, — серьезно констатировал Мустафа, покачав головой. — Женщина — это не мотор, ханым. Женщина — это море. Сегодня тихое, завтра шторм, послезавтра штиль. Ей любоваться надо, а не пинать, иначе утопит.
Эта фраза зацепилась за сознание. Лариса покатала её на языке. Звучало красиво, мощно. И совсем не похоже на «старая».
Она провела в Турции неделю. Она не завела бурный роман, не пустилась во все тяжкие. Она просто жила для себя. Ела пахлаву руками, облизывая липкие сладкие пальцы, а не бежала мыть их с хозяйственным мылом. Гуляла по ночному городу, не боясь темноты.
На пятый день она купила новый дешевый смартфон и вставила местную симку. Зашла в мессенджер. На неё обрушился водопад сообщений от Валеры.
«Ты где, идиотка?»
«Вернись, я всё прощу, только деньги верни!»
«Крыша течет прямо на кровать, тазики кончились!»
«Я в полицию заявил, тебя в розыск подали!»
«Лара, у меня давление 200 на 100, я умираю!»
Лариса читала и улыбалась. Ни страха, ни вины. Только легкое презрение, как к назойливой осенней мухе, бьющейся в стекло.
Она набрала видеозвонок.
Лицо Валеры на экране было багровым, одутловатым и перекошенным от ярости. На заднем плане виднелись ободранные обои их кухни и гора немытой посуды.
— Ты?! Ты где?! — заорал он так, что динамик захрипел и пошел помехами. — Деньги где?! Ты хоть понимаешь, сколько сейчас рубероид стоит?!
Лариса поправила бретельку красного платья, наслаждаясь эффектом. За её спиной шумел прибой и кричали те самые наглые чайки.
— Деньги, Валера, пошли на укрепление фундамента, — спокойно сказала она. — Моего личного фундамента, который совсем прогнил.
— Чего? Ты пьяная? Немедленно домой! Я тут с голоду подыхаю! Пельмени магазинные жрать невозможно, у меня изжога!
— А ты свари компот, Валера. Кисленький. Как ты любишь. И кастрюлю потом сам помой.
— Какой компот?! Ты совсем сдурела? У нас ни копейки! На что мы крышу крыть будем? Осень на носу!
— А ты продай свою лодку. Ту, резиновую, которую ты три года в коридоре хранишь. И спиннинги свои японские. И гараж, в котором ты всё равно только водку пьешь с Петровичем да на жизнь жалуешься.
Валера хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на раскаленный песок.
— Да ты… Да я… Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Ты семью разрушила, дура старая!
— Нет никакой семьи, Валера, — Лариса отпила коктейль из высокого бокала. — Был хозяин и была бесплатная прислуга. Прислуга уволилась. Без выходного пособия, но с хорошей компенсацией за вредность производства.
— Ты там мужика нашла? — вдруг сипло спросил муж, прищурившись. — Турка?
— Я себя нашла, Валер. И знаешь, мне эта женщина очень нравится. Она, оказывается, любит танцевать, носит красное и терпеть не может варить борщи.
Она сбросила вызов, не дожидаясь очередной порции проклятий.
Домой Лариса вернулась через три дня. Загорелая, в новом ярком платье, которое не скрывало, а подчеркивало её фигуру, и с огромным чемоданом. Чемодан был набит не сувенирами для родни, а красивым бельем, специями и восточными сладостями лично для неё.
Ключ повернулся в замке легко, привычно. В квартире пахло затхлостью, пылью и чем-то кислым. В раковине громоздилась Эверест грязной посуды с засохшими остатками еды. Валера сидел перед телевизором в одних трусах, обложенный пустыми коробками из-под пиццы.
Увидев жену, он вскочил, опрокинув банку с пивом. Вид у него был жалкий и воинственный одновременно, как у общипанного петуха.
— Явилась! — взвизгнул он, натягивая штаны. — Ну всё, собирай манатки! К матери пойдешь жить! Я терпеть это распутство не намерен! Ты меня опозорила перед соседями!
Лариса молча, не снимая обуви, прошла мимо него в спальню. Поставила чемодан на кровать. С треском расстегнула молнию.
— Ты оглохла? — Валера семенил за ней, брызгая слюной. — Я сказал — вон отсюда! Это моя квартира!
Лариса медленно повернулась к нему. Сняла темные очки, открывая холодный, спокойный взгляд. В её глазах плескалась та самая уверенность, о которую разбиваются любые истерики, как волны о скалы.
— Квартира общая, Валера. Приватизирована на двоих десять лет назад. Забыл? А вот дача — на меня записана, дарственная от отца. Так что если кто и пойдет жить к матери — то это ты.
Валера опешил, попятился. Он привык, что Лариса оправдывается, плачет, суетится, просит прощения. Эта новая, бронзовая от загара женщина пугала его до дрожи в коленях.
— Да как ты… Да у нас же… Кто тебе готовить будет?
— Слушай меня внимательно, — перебила она его, не повышая голоса. — Стиральная машина стирает сама, если нажать кнопку. Еду привозят курьеры, телефоны доставки на холодильнике. Пылесос я куплю робота, деньги еще остались.
Она сделала шаг к нему, и Валера инстинктивно вжался в косяк.
— Я тебе больше не кухарка, не прачка и не банкомат. Хочешь жить со мной на одной площади — учись быть соседом. Вежливым, тихим и незаметным соседом.
— А… А деньги? — жалко спросил Валера, теряя весь боевой запал. — На крышу? Течет же, прямо на твою подушку капает.
— А крышу ты починишь сам. Руками. Вспомнишь, откуда они растут. Или будешь спать с тазиком в обнимку. Мне всё равно. Я на дачу теперь буду ездить только загорать и пить вино в шезлонге. И не дай бог ты меня попросишь грядку прополоть.
Она достала из чемодана нарядную коробку с рахат-лукумом, открыла её и отправила в рот сладкий, пахнущий розой кубик, жмурясь от удовольствия.
— Угощайся, Валера. Это тебе подарок на мой юбилей. Другого не будет.
Валера стоял, бессмысленно глядя на присыпанные пудрой сладости. Он понимал, что старая жизнь, удобная и привычная, как разношенные до дыр тапки, закончилась навсегда. И никакой клей «Момент» её уже не склеит.
Лариса вышла на балкон, с силой распахнула заклеенные на зиму окна. В душную квартиру ворвался шум города, свежий вечерний ветер и гудки машин. Она вдохнула полной грудью, расправляя плечи.
Воздух был другим. Не турецким, конечно, с примесью бензина, но в нем больше не пахло безнадежностью и прокисшим супом.
Внизу, во дворе, кто-то громко смеялся. Лариса улыбнулась своим мыслям. Она знала, что завтра будет сложный день. Дележка полок в холодильнике, скандалы из-за счетов за свет, молчаливая партизанская война за пульт от телевизора.
Но это всё будет завтра. А сегодня она была королевой, которая вернулась из изгнания, совершила переворот и захватила трон. И пусть у королевы немного болят ноги после перелета, и корни волос надо подкрасить. Это мелочи.
Главное — она больше никогда не будет экономить на туфлях и на себе.
Валера сидел на кухне и гуглил «как починить крышу своими руками дешево», периодически косясь на закрытую дверь спальни. Оттуда доносилась веселая турецкая музыка. Лариса танцевала.
