— Ты стала неудобной, Оля, как зимняя резина летом: шумишь, тормозишь, расхода много, а толку мало. Мне нужна летняя, спортивная.
Андрей не кричал, он говорил это буднично, застегивая запонки перед зеркалом в прихожей. Золотой диск с черным ониксом никак не хотел пролезать в петлю накрахмаленного манжета, и это его заметно раздражало.
Я стояла, прислонившись спиной к косяку кухни, лопатки упирались в жесткое дерево, и это физическое ощущение помогало не упасть. В руках я сжимала мокрую губку для посуды — с нее капала холодная вода на паркет, но я этого не замечала.
— Ты уходишь сейчас? — мой голос был ровным, слишком ровным для женщины, которой только что сообщили, что ее списывают в утиль после двадцати лет брака.
— Сейчас, вещи я собрал, пока ты была на работе. Квартиру оставляю тебе, она все равно в старом фонде, неликвид. А счета и бизнес… ну, ты понимаешь, я их вывел, мне нужен старт.
В прихожую вышла Кристина, ей было двадцать два, и она проработала у нас в офисе секретарем ровно три месяца. На ней была моя шуба — та самая, которую Андрей подарил мне на юбилей, но которую я берегла «на выход».
— Андрюш, такси ждет, мы опоздаем в ВИП-зал. — Она даже не посмотрела на меня, уткнувшись в телефон и надувая губы.
Я перевела взгляд на мужа, пытаясь осознать масштаб катастрофы.
— Ты забрал деньги из оборота? Андрей, завтра оплата поставщикам, склад встанет.
Он поморщился, как от зубной боли, и наконец справился с запонкой.
— Оля, ну не начинай, ты же умная баба, выкрутишься, ты всегда выкручивалась. А я устал тянуть эту лямку, я хочу жить. Я хочу легкости, а от тебя пахнет… проблемами.
Он шагнул к двери, где Кристина уже стояла на лестничной клетке, нетерпеливо постукивая каблучком.
— Прощай, — бросил он, не оборачиваясь.
Дверь захлопнулась, и щелчок замка прозвучал сухо и окончательно. Я осталась стоять в пустой прихожей, а губка в моей руке сжалась так, что по пальцам потекла пена.
Год прошел не как время, а как полоса препятствий.
Бизнес рухнул через месяц, так как без оборотных средств и с долгами поставщикам, которые Андрей «забыл» упомянуть, я не смогла удержать магазин автозапчастей. Пришлось продавать остатки товара за бесценок, чтобы закрыть кредиты, которые он набрал на мое имя.
Я осталась с «неликвидной» квартирой и старым «Опелем», который Андрей брезговал водить.
Работу пришлось искать с нуля, потому что в сорок лет с записью «Генеральный директор» в трудовой меня не брали даже кассиром. «Сверхквалификация», — говорили одни, «Вы не впишетесь в молодой коллектив», — намекали другие.
Я устроилась кладовщиком на овощебазу с графиком сутки через двое. Зарплата была крошечная, но зато официальная.
Я научилась носить тяжелые ящики, от которых ныла поясница и грубели ладони. Научилась не морщиться от вида подгнившего лука и экономить на еде, покупая продукты только по акциям.
Про Андрея я слышала, ведь город у нас тесный, и сплетни разлетаются быстрее вируса. Сначала говорили, что он открыл какой-то модный бар, потом видели его фото в соцсетях: Дубай, Бали, дорогие коктейли.
«Инвестиции в молодость приносят лучшие дивиденды», — так он подписал одну из фотографий, где Кристина позировала в купальнике.
Я не ставила лайки, я просто продолжала работать и жить.
Зима в этом году выдалась лютая: реагенты на дорогах превращали снег в грязную кашу, которая налипала на стекла, на кузов и, казалось, на саму душу. В тот вечер я ехала со смены, спина горела огнем после разгрузки фуры с картошкой.
«Опель» чихал и дергался — барахлил инжектор, но денег на сервис не было. Лампочка бензина загорелась предательски желтым светом на выезде из промзоны.
До города оставалось километров пять, но пробка стояла глухая, фуры буксовали на подъеме. Я свернула на первую попавшуюся заправку — полузаброшенную, с тусклыми фонарями и покосившимся навесом.
Выйдя из машины, я тут же почувствовала, как ветер швырнул в лицо горсть ледяной крупы. Вставила пистолет в бак: металл был ледяным, и пальцы мгновенно закоченели без перчаток.
Оплатив бензин на последние деньги до аванса, я вернулась к машине и заметила, что фары залепило грязью так, что света почти не было. Рядом с колонками, в темноте, притулился бокс ручной мойки, откуда валил пар.
«Экспресс-сбив — 150 рублей».
У меня в кармане куртки, среди чеков и фантиков, лежала железная мелочь. Я пересчитала монеты на ощупь: сто семьдесят рублей, этого должно хватить.
Я загнала машину в бокс, где влажный воздух пах сыростью и дешевым автошампунем.
— Сбить грязь, только кузов! — крикнула я, не выходя из машины, приоткрыв окно.
Из угла, шаркая огромными резиновыми сапогами, вышла фигура в бесформенном дождевике. Лица не было видно за капюшоном, человек взял аппарат высокого давления.
Струя воды ударила в крыло моего «Опеля», сбивая серые наросты грязи. Я сидела, вцепившись в руль: кожаная оплетка, которую я сама когда-то обшивала, была потертой, но теплой.
Мойщик обошел машину спереди, и когда вода стекла с лобового стекла, я увидела его глаза. Он стоял прямо перед капотом, капюшон сполз назад.
Я забыла, как дышать.
Это было лицо старика: глубокие морщины, красная, обветренная кожа, ввалившиеся щеки, покрытые седой щетиной. Но глаза были те же — бесцветные, водянистые, вечно бегающие.
Андрей.
Он узнал меня не сразу, прищурился, вглядываясь через мокрое стекло, а потом его взгляд упал на номерной знак. Распылитель в его руках дрогнул, и струя ударила в пол, обдав его сапоги грязными брызгами.
Я опустила стекло до конца.
— Андрей?
Он дернулся, словно его ударили током, хотел отвернуться, натянуть капюшон, сбежать, но бежать было некуда. Позади была глухая стена бокса, впереди — моя машина.
— Оля? — голос был хриплым, прокуренным, совсем не тот бархатный баритон, которым он вел переговоры.
Он выключил воду, и наступила тишина, нарушаемая только звоном капель, падающих с крыши.
— Ты… ты какими судьбами? — он попытался улыбнуться, но вышла жалкая гримаса, обнажившая отсутствие переднего резца.
— Бензин кончился, — ответила я. — А ты? Расширяешь бизнес? Сеть автомоечных комплексов?
Он скривился.
— Не язви, не идет тебе.
Он подошел ближе, опираясь рукой на капот моей машины, и я увидела его руки: красные, распухшие от постоянной воды и химии, с черной каймой под ногтями. На безымянном пальце остался белый след от кольца, которое он, видимо, давно продал.
— Кинули меня, Оля, жестко кинули, те самые партнеры. — Он сплюнул на бетонный пол. — Криптовалюта, будь она неладна, схема была верная, но курс рухнул за одну ночь.
Я молчала, глядя на него.
— Я потерял все: квартиру в залог оставил, машину… Пришлось бежать, потому что кредиторы — люди серьезные, они судов не любят.
— А Кристина? — спросила я.
Андрей махнул рукой в сторону будки администратора.
— Там она, греется.
В грязном окне будки я увидела силуэт: Кристина сидела на пластиковом стуле, кутаясь в какой-то рваный плед. Она выглядела не лучше Андрея — потухшая, отекшая, а рядом с ней стояла огромная клетчатая сумка.
— Мы тут живем, в бытовке, хозяин мойки разрешил, пока я долг отрабатываю. Я ему оборудование сломал в первый день.
Андрей замолчал, глядя на мои руки, лежащие на руле.
— Оль, — вдруг заговорил он быстро, захлебываясь. — Оль, это судьба, что ты приехала, правда. Слушай, забери нас, а?
Он подался вперед, почти касаясь меня своим грязным дождевиком.
— Ну хоть до города подбрось, невозможно тут: холодно, сыро, Кристинка кашляет постоянно. Мы у тебя перекантуемся пару дней, я работу найду нормальную, я же менеджер, я управленец!
Он протянул руку и коснулся моего рукава. Его пальцы были ледяными и влажными, и меня передернуло от омерзения, словно я коснулась сырой рыбы.
— Оль, ну мы же не чужие, двадцать лет… Я же муж твой, пусть и бывший. Ну ошибся, с кем не бывает? Бес попутал. Но я же вернулся! Я понял, что ты — единственная, кто меня ценил.
Он смотрел на меня с той самой уверенностью нарцисса, который считает, что его возвращение — это подарок судьбы. Он искренне верил, что я сейчас открою дверь, посажу его в теплую машину, отвезу домой, отмою и снова буду решать его проблемы.
Потому что я «удобная».
Я посмотрела на Кристину в окне: она встретилась со мной взглядом, и в ее глазах не было мольбы, была только усталая злость. Она знала, что сказка кончилась.
— Андрей, — сказала я.
— А? — он подался вперед, уже готовый бежать за вещами.
— Домой я еду одна, у меня квартира маленькая, неликвидная, места для «управленцев» там нет.
Улыбка сползла с его лица, как старая краска.
— Ты чего? Ты меня тут бросишь? На трассе? Я же сдохну тут!
— Ты выкрутишься, — повторила я его слова годичной давности. — Ты же любишь легкость, а у меня в машине тяжело, картошкой пахнет, тебе не понравится.
— Стерва! — заорал он, отшатываясь. — Да кому ты нужна, старая калоша! Я поднимусь! Слышишь? Я еще поднимусь, и ты приползешь ко мне просить…
Я нажала кнопку стеклоподъемника, и стекло поползло вверх, отсекая его крик. Я достала из кармана горсть мелочи: сто пятьдесят рублей и еще двадцать сверху.
Приоткрыла окно на щелочку.
— Держи, — сказала я. — За работу.
Монеты со звоном упали на мокрый бетон прямо у его резиновых сапог. Андрей замер, глядя на деньги, потом на меня, и его лицо пошло красными пятнами ярости, но он не двинулся с места.
— Помой еще пороги, — сказала я. — Грязные.
Я знала, что он не откажется, ведь гордость — это дорогое удовольствие, а он был банкротом.
Андрей, ссутулившись, медленно наклонился. Его узловатые, красные пальцы коснулись грязного бетона, подбирая десятирублевые монеты одну за другой.
Он зажал деньги в кулак, потом снова взял шланг. Струя воды ударила в пороги моей машины: он мыл старательно, с остервенением сбивая грязь, словно пытался смыть свое унижение.
Я сидела и смотрела, не чувствуя ни торжества, ни радости от мести. Было чувство, как будто я наконец-то сняла тесные, неудобные туфли, в которых ходила двадцать лет.
Кристина вышла из будки, подошла к Андрею, что-то резко сказала ему, толкнула в плечо. Он огрызнулся, но продолжил мыть.
Когда он закончил, я включила передачу.
«Опель» мягко тронулся с места: чистый, блестящий в свете фонарей кузов отражал этот убогий мир, оставляя его позади. В зеркале заднего вида я видела маленькую фигурку человека с тряпкой в руках, который стоял и смотрел мне вслед, сжимая в кармане мои сто семьдесят рублей.
Я выехала на трассу, впереди была долгая дорога домой. Горячий душ и свежее постельное белье, которое пахло только стиральным порошком и моей свободой, ждали меня.
Никаких «инвестиций», никаких «проектов».
Только я, моя дорога и руль, который надежно лежал в моих руках.
