Квартира пахла бабушкой ещё несколько месяцев после её смерти — лавандовым мылом, корвалолом и чем-то неуловимым, что Марина про себя называла «запахом прошлого». Она не торопилась этот запах изгонять. Не делала ремонт, не переставляла мебель, только убрала лекарства с прикроватной тумбочки и поставила на их место стопку своих книг.
Бабушкины фотографии так и висели на стенах — молодая, с косой, на фоне какого-то советского санатория; в пальто, с маленьким Серёжей на руках; и она сама, Марина, лет пяти, с огромным бантом и выражением безграничного счастья на круглом лице.
Эта квартира была в самом центре — высокие потолки, широкие подоконники, окна во двор-колодец, где росла одинокая липа. Марина с детства любила сюда приходить. Пока родители выясняли отношения в типовой трёшке на окраине, пока Серёжа гонял в футбол во дворе, Марина сидела у бабушки на кухне, пила чай с сушками и слушала истории про довоенный город, про эвакуацию, про то, как после войны они с дедом нашли эту квартиру совершенно случайно — и больше уже никуда не уходили.
— Ты единственная, кто меня слушает, — говорила бабушка и гладила её по голове.
Серёжа приходил реже. Серёжа был деловой. Серёжа уже в школе знал, чего хочет, и всегда получал желаемое — то ли потому что хотел правильно, то ли потому что умел просить. Или требовать. Марина так и не поняла, в чём его секрет. Она сама просить не умела совсем.
Когда бабушка ушла — тихо, во сне, в начале зимы, — оказалось, что квартиру она завещала Марине. Только Марине, потому что Серёжа к тому времени уже несколько лет жил за границей с женой Викой, работал там, пускал корни, и казалось, что возвращаться не собирается. Бабушка рассудила по-своему: младшей внучке нужнее, у неё пока ни кола ни двора, снимает углы, перебивается с места на место.
Мать тогда промолчала. Или Марина решила, что промолчала, — теперь она уже не была уверена.
Она въехала в квартиру в феврале, в самые морозы. Тащила коробки по обледеневшей лестнице, грела руки о батарею, разбирала бабушкины вещи — часть раздала, часть оставила, потому что не смогла выбросить. Жизнь начинала складываться. Она нашла нормальную работу — в редакции небольшого журнала, недалеко от дома. Ходила пешком. По утрам покупала кофе в маленькой булочной на углу, где её уже знали и наливали, не спрашивая.
Она привыкала быть счастливой. Это оказалось неожиданно трудно.
Серёжа позвонил в конце весны. Голос у него был как всегда — уверенный, чуть снисходительный, как у человека, который знает что-то, чего вы не знаете.
— Мы возвращаемся, — сказал он.
— Надолго? — спросила Марина.
— Насовсем, — сказал он. — У Вики беременность. Мы хотим, чтобы ребёнок рос здесь.
Марина сказала что-то поздравительное, положила трубку и долго смотрела в окно на липу во дворе. Липа уже зазеленела — несмело, самыми кончиками ветвей.
Мать позвонила через три дня.
Разговор начался издалека — как ты, как работа, не холодно ли в квартире, не надо ли чего. Марина отвечала, чувствуя, как внутри нарастает что-то похожее на тревогу. Она знала этот тон. Мать так говорила всегда, когда подбиралась к главному.
— Серёжа в трудной ситуации, — сказала мать наконец.
— Я знаю, — сказала Марина. — Они вернулись.
— Им негде жить. У него семья, ребёнок будет. — Пауза. — Отдай наследство брату, у него скоро сын родится.
Марина не ответила сразу. Она смотрела на бабушкину фотографию — ту, где молодая с косой, — и думала о том, что бабушка знала, что делала. Бабушка вообще всегда знала.
— Это моя квартира, — сказала Марина наконец.
— Ваша общая, — сказала мать. — Бабушка хотела, чтобы вы оба имели долю.
Это прозвучало так уверенно, что Марина на секунду засомневалась. Она плохо помнила тот период — похороны, бумаги, нотариус. Она тогда была как в тумане. Мать и Серёжа всё взяли на себя, она только подписывала где скажут.
— Завещание на меня, — сказала она, но уже менее твёрдо.
— Не совсем. Там юридически всё не так однозначно, — сказал мать. — Серёжа консультировался с юристом. Там есть нюансы. Ты же понимаешь, что бабушка не хотела никого обидеть.
Марина понимала. Или думала, что понимала. Бабушка никого не хотела обидеть — это правда.
Серёжа приехал в воскресенье — без предупреждения, с Викой. Вика была очень красивая, очень ухоженная и очень молчаливая. Она оглядывала квартиру хозяйским взглядом человека, который уже прикидывает, что снести. Серёжа говорил много и быстро — про то, как им было тяжело там, как не сложилось, как Вика плохо переносит беременность и ей нужны покой и стабильность.
— Ты же понимаешь, — говорил он, — что я не прошу тебя просто уйти. Мы что-нибудь придумаем. Ты могла бы пока у мамы пожить.
— Пока, — повторила Марина.
— Ну, пока не устроишься.
— Я устроилась. Я здесь живу.
Вика что-то тихо сказала Серёже. Серёжа кивнул.
— Марин, войди в положение. У неё срок уже — сама видишь. Ей нельзя волноваться.
Марина смотрела на Вику и думала: а мне можно? Мне можно волноваться? Мне можно терять то единственное, что у меня наконец-то есть?
Она не сказала этого вслух. Она никогда не говорила таких вещей вслух.
— Я подумаю, — сказала она.
Это была ошибка. «Подумаю» они восприняли как «соглашусь».
Следующие недели превратились в осаду. Мать звонила каждый день — то просительно, то со слезами, то с упрёками. «Ты же взрослый человек», — говорила она, и Марина не сразу понимала, что это не комплимент, а претензия: взрослый человек должен уступить, пожертвовать, потесниться. «Семья — это главное», — говорила мать, и Марина кивала в трубку, хотя никто её кивка не видел.
Она попыталась найти компромисс.
— Давайте разменяем, — предложила она на семейном ужине, куда её позвали под предлогом дня рождения двоюродного племянника — Квартира большая, в хорошем районе. Можно разменять на две. Каждый получит своё.
Серёжа переглянулся с Викой.
— На две что? — спросил он.
— На две квартиры. Поменьше, но отдельные.
— В этом районе?
— Не обязательно. Может, чуть дальше от центра, но зато каждый будет иметь своё жильё.
— Вика не хочет далеко от центра, — сказал Серёжа.
— Серёж, я не прошу Вику жить в промзоне. Просто не в самом центре, на одну станцию метро дальше.
— Нет, — сказал Серёжа. Коротко, как отрезал. — Нет смысла. Бабушкина квартира — это история, это место. Не надо её разменивать на что попало.
— На что попало, — повторила Марина.
— Ты понимаешь, что я имею в виду.
— Не очень.
— Марина, — сказала мать голосом, который означал: прекрати позориться. — Не надо так.
— Как? — спросила Марина. — Как «так»? Я предлагаю решение, при котором у каждого будет своя квартира. Разве это не честно?
— Честно было бы думать о семье, — сказала мать.
— А обо мне кто думает?
Это повисло в воздухе. Никто не ответил. Вика смотрела в тарелку. Серёжа барабанил пальцами по столу. Мать глядела в сторону.
Марина поняла, что ответа не будет. Что вопрос, судя по всему, риторический. Что «семья» в этом контексте не включает её как отдельную единицу с отдельными интересами — она часть фона, она та, кто уступает.
Она ушла раньше, чем подали чай.
Ночью она лежала на бабушкиной кровати — своей кровати — и смотрела в потолок. Думала о том, что, может быть, они правы. Что, может быть, она эгоистична. Что ребёнок — это серьёзно, что семья важна, что нельзя же быть такой. Потом думала о том, что бабушка выбрала её. Выбрала осознанно. Что это что-то значит.
Потом думала о том, что надо бы наконец прочитать завещание.
Не краткий пересказ от матери и брата — а само завещание. Документ. Бумагу с печатью.
Она нашла его в папке с документами — толстой, картонной, с завязками, которую бабушка держала в нижнем ящике комода. Завещание было там, в прозрачном файлике, аккуратно сложенное вчетверо.
Марина читала медленно, перечитывала, проверяла каждое слово.
Квартира завещалась ей. Только ей. Марине Сергеевне. Полностью, без долей, без оговорок, без «нюансов».
Никакого «вы оба должны иметь долю». Никакой «неоднозначности». Ничего.
Она заказала юридическую консультацию, выслав юристу копию документа. Та подтвердила: однозначно, единоличное наследование, никаких двойных толкований, всё чисто.
— А вам что-то другое говорили? — спросила юристка.
— Говорили, что есть нюансы.
— Здесь нет никаких нюансов. Это ваша квартира.
Марина сидела на кухне с телефоном в руках долго после того, как разговор закончился. За окном темнело. Во дворе-колодце зажглись фонари. Липа стояла тихая, тёмная, уже в полной летней листве.
Она думала о том, как мать сказала «юридически это не так однозначно» — уверенно, без тени сомнения, «бабушка хотела, чтобы вы оба имели долю». Думала о том, как они оба говорили об этом так, словно это было известным фактом, само собой разумеющимся — и она поверила, потому что они говорили уверенно, а она не проверила.
Не проверила, потому что привыкла им доверять.
Не проверила, потому что в делах, связанных с документами и юридическими тонкостями, всегда чувствовала себя беспомощной.
Не проверила, потому что была в трауре и не могла думать.
А они знали это. И воспользовались этим.
Она не плакала. Она сидела очень тихо и чувствовала что-то странное — не злость и не обиду, а что-то более холодное. Что-то похожее на ясность.
Серёже она написала сообщение. Коротко: что прочла завещание, что говорила с юристом, что квартира завещана ей единолично и никаких долей нет. Попросила больше не поднимать этот вопрос.
Он не ответил в тот вечер. И на следующий день не ответил. Зато позвонила мать — и это был уже совсем другой разговор. Не просьбы, не слёзы — что-то жёсткое, резкое, такого Марина от матери почти не слышала.
— Ты понимаешь, что разрушаешь семью? — сказала мать.
— Я прочитала завещание, — сказала Марина.
— Мы хотели как лучше. Серёже нужен был запасной вариант, если за границей не сложится. Бабушка бы поняла.
— Бабушка написала завещание, — сказала Марина. — Она поняла заранее. И решила.
— Ты всегда была чёрствой. Даже в детстве.
Марина не стала отвечать на это. Попрощалась и положила трубку.
Чёрствой. Она перекатывала это слово в голове и пыталась понять, что оно значит в устах человека, который только что признал, что они с братом намеренно ввели её в заблуждение. Чёрствость — это отказываться отдавать то, чего у тебя пытаются забрать обманом? Или это что-то другое, и она просто не понимает?
Она решила, что не понимает — и что, возможно, не обязана понимать.
Следующие недели были тихими. Звонков не было. Серёжа не писал. Мать молчала.
Семья закрылась. Как форточка на сквозняке.
Марина ходила на работу. Покупала кофе на углу. Вечерами готовила что-нибудь несложное, открывала окно, слушала, как во дворе разговаривают соседи. Иногда читала допоздна, и настольная лампа делала круг тёплого света на бабушкином столе — её столе теперь.
Было странно. Было одиноко.
Она думала о бабушке. О том, как та сидела за этим столом и писала письма — от руки, на бумаге, хотя давно уже были телефоны. О том, как она говорила: «Главное — знать, что твоё, и не отдавать». Марина тогда думала, что это про вещи. Теперь понимала, что нет.
Однажды вечером она разобрала последнюю бабушкину коробку — ту, до которой всё не доходили руки. Там были письма, открытки, фотографии, какие-то тетради с записями. И отдельно, в конверте — маленькая записка, явно писавшаяся незадолго до смерти, потому что почерк был уже не тот, дрожащий.
«Мариночка. Квартира твоя. Я знаю, что Серёжа справится сам, — он всегда справлялся. Ты другая. Береги себя. Люблю тебя. Бабушка».
Марина долго сидела с этой запиской. Потом аккуратно сложила её и положила на полку — рядом с фотографией, где бабушка молодая, с косой.
За окном шёл дождь. Липа во дворе шелестела. Где-то далеко звучала музыка — тихая, почти неразличимая.
Марина сварила чай, взяла книгу и устроилась на подоконнике, как делала это всегда — с детства, когда приходила сюда и чувствовала, что здесь можно дышать.
Семья молчала. Может, навсегда, может, нет — она не знала. Она знала только, что дождь пахнет летом, что чай горячий, что лампа горит, что завтра утром она пойдёт на работу мимо булочной на углу, и что эта квартира — с высокими потолками, с широкими подоконниками, с одинокой липой во дворе — её.
Просто её. Как бабушка и решила.
И она останется здесь.
