Соня возвращалась домой в половине восьмого вечера — усталая, с тяжёлыми пакетами из супермаркета, с гудящими ногами и лёгким раздражением на весь белый свет, которое копится за день в офисе, как пыль на подоконнике. Она уже представляла себе тихий вечер: горячий чай, сериал, который она смотрела урывками последние две недели, и диван с пледом. Простые радости, которые казались сейчас почти недостижимым счастьем.
Витя стоял посреди кухни. Не сидел — именно стоял, и это само по себе было дурным знаком. Он всегда стоял вот так, когда внутри у него что-то клокотало и ждало выхода, — прямо, немного напряжённо, с руками, сжатыми в кулаки вдоль бёдер.
— Привет, — сказала Соня, ставя пакеты на пол и снимая сапоги.
— Мне нужно с тобой поговорить.
Она подняла глаза. Голос у него был ровный, но именно эта ровность и настораживала. Когда Витя злился по-настоящему, он говорил тихо и чётко, почти без интонаций — как диктор, который очень старается не сорваться.
— Хорошо. Дай хоть пальто сниму.
— Почему ты закрыла мне доступ к накопительному счёту?
Соня повесила пальто на крючок. Медленно, не торопясь. Развернулась к нему.
— Потому что закрыла.
— Это не ответ.
— Ну и вопрос у тебя не очень содержательный, если честно. — Она прошла мимо него к мойке, начала мыть руки. — Ты бы сначала объясниk, зачем тебе вообще туда доступ понадобился? Вдруг это важно для разговора.
— Я хотел положить туда деньги.
Соня закрыла кран. Вытерла руки полотенцем. Посмотрела на мужа — спокойно, изучающе, так, как смотрят на задачку, в условии которой явно что-то не сходится.
— Витя, — сказала она негромко, — ты врёшь.
Он вскинулся:
— С чего ты взяла?!
— С того, что у вас на работе ещё в прошлом году срезали премии. У всех срезали, у тебя срезали. Ты мне сам рассказывал, помнишь? Долго и подробно, за ужином. Я ещё вино открыла, чтобы как-то легче это принять. — Она аккуратно сложила полотенце и повесила его обратно на держатель. — После этого у тебя хватает денег ровно на то, чтобы закрыть свои расходы. Ни больше ни меньше. Этот счёт последние несколько месяцев пополняю только я. Так откуда у тебя деньги, которые ты хотел туда положить?
Витя открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Я… выиграл. В споре.
Соня молча смотрела на него.
— В каком споре? — спросила она наконец.
— Ну, с Лёхой поспорили. На работе. Что Спартак проиграет.
— Проиграл?
— Проиграл.
— И Лёха тебе отдал деньги.
— Да.
— Покажи.
— Что?
— Деньги. Покажи мне деньги, которые тебе Лёха отдал за спор.
Витя стоял и молчал. В кухне было тихо — только холодильник гудел своё монотонное, и где-то за окном проехала машина, чиркнув светом фар по дому напротив.
— Витя, — сказала Соня устало, — я очень хорошо тебя знаю. Мы женаты восемь лет. Ты, когда врёшь, вот так делаешь. — Она показала рукой неопределённый жест куда-то в сторону. — Глазами. Смотришь чуть левее, чем обычно, и моргаешь немного чаще. Я давно заметила, просто никогда не говорила.
— Соня…
— Я не хочу ругаться. Правда. Я устала, у меня ноги болят, и я хочу чаю. Но я хочу знать правду. Зачем тебе был нужен доступ к счёту.
Он долго молчал. Потом сел на табуретку у кухонного стола — как-то сразу осев, будто из него выпустили воздух. Потёр лицо ладонями.
— Мама просила.
Соня не сказала ничего. Она подошла к чайнику, набрала воды, поставила на плиту. Всё это она делала аккуратно и методично, и только потом повернулась к мужу.
— Продолжай.
— Ей нужны деньги. Там… неважно, на что. На зубы, кажется, частично, и ещё что-то по хозяйству накопилось. Она сказала, что отдаст. Как пенсию получит, начнёт откладывать и отдаст.
— Ага.
— Соня, ну что «ага»? Это же мама. Она не чужой человек.
— Я понимаю, что не чужой.
— Нам всё равно ещё копить и копить на этот ремонт. Ты сама говорила, что раньше следующего года мы точно не начнём. Мама бы за это время вернула, и мы бы даже не заметили.
Соня достала кружки. Поставила на стол. Открыла банку с чаем, насыпала заварку.
— Ты так думаешь? — спросила она.
— Ну… да. Она обещала.
— Витя. — Соня смотрела на него, и в голосе у неё не было ни злобы, ни торжества — только усталость и что-то похожее на горечь. — Твоей маме пенсия едва на жизнь хватает. Ты это знаешь лучше меня. Продукты, коммуналка, лекарства — она в ноль каждый месяц, а то и в минус. С чего она будет откладывать? Откуда деньги возьмёт?
Витя молчал.
— Она не вернёт, — сказала Соня. — Не потому что плохой человек и не потому что специально. Просто не с чего. Понимаешь? Физически не с чего. И деньги, которые мы с тобой собирали на ремонт, уйдут и не вернутся.
— Ты не можешь этого знать наверняка.
— Витя. — В её голосе появилась едва заметная твёрдость. — Я знаю наверняка. И ты тоже знаешь. Просто тебе очень не хочется это признавать, потому что это неудобная правда.
Чайник начал посвистывать. Соня сняла его с огня, залила кипятоком чай. Запахло мятой и чем-то чуть смолистым. Она поставила одну кружку перед Витей, вторую взяла себе, присела напротив.
— Ты же понимаешь, почему я закрыла счёт? — спросила она. — Не потому что я изверг и не подпускаю тебя к нашим общим деньгам. Ты же понимаешь?
— Ну… наверное.
— Не «наверное». Расскажи мне, как ты понимаешь.
Он поднял глаза. В них было что-то виноватое и одновременно упрямое — детское, почти.
— Ты решила, что я отдам деньги маме.
— Я была уверена, что ты отдашь деньги маме. — Соня обхватила кружку обеими руками, грея ладони. — Знаешь, с каких пор я в этом уверена? С того самого момента, когда она узнала об этом счёте.
— А когда она узнала?
— Ты сам ей рассказал. В феврале, когда ездил на день рождения. Помнишь, вернулся такой довольный, говорил, что хорошо посидели, мама рада была. Ты, наверное, похвастался — мол, копим на ремонт, уже кое-что отложили. Это же приятно — рассказывать, что всё хорошо, что двигаешься к чему-то.
Витя смотрел в кружку.
— И что было дальше, ты помнишь? — продолжала Соня. — Она начала ездить. Раньше раз в два месяца приедет, посидит, уедет. А тут — каждые две недели. То соскучилась, то пирогов привезла, то просто так. И звонить стала чаще. Тебе на мобильный, и так, что я слышала, — подолгу, по вечерам.
— Она просто… скучает.
— Витя. — Соня посмотрела на него. — Я не враг твоей матери. Правда. Она в целом нормальный человек. Но я не слепая. Она умная женщина, и она поняла, что у нас есть деньги. И она начала работать. Аккуратно, ненавязчиво — визиты, звонки, разговоры о том, как тяжело, какая пенсия маленькая, как зубы хочется поставить хорошие. Капля камень точит.
— Это несправедливо.
— Может быть, — согласилась Соня. — Но это правда. И вот ты стоишь у меня на кухне и говоришь мне, что хотел взять с нашего общего счёта деньги и отдать их маме. Значит, сработало.
Витя молчал долго. За окном снова что-то прошумело — ветер, наверное, или поздний автобус. В доме было тепло и тихо, и этот разговор, такой неприятный и такой необходимый, висел в воздухе, как пар над кружками.
— Я не мог ей отказать, — сказал он наконец. — Она же мать. Она меня вырастила.
— Я понимаю.
— Она одна. У неё никого, кроме меня, нет.
— Я понимаю, Витя. Правда понимаю.
— Тогда почему…
— Потому что есть «помочь маме» и есть «отдать деньги, которые мы никогда не увидим». — Соня говорила ровно, без повышения голоса. — Это разные вещи. Помочь маме — это когда у нас есть возможность выделить что-то из текущего бюджета и подарить, не ожидая возврата. Мы иногда так делаем, ты помнишь? На день рождения, на Новый год, просто так — привезём продуктов, заплатим за что-нибудь. Это нормально, это я поддерживаю. Но накопительный счёт — это другое. Это наши деньги на наш ремонт. Которые мы собирали месяц за месяцем. Большей частью — я, если уж совсем честно.
Витя поморщился, но не возразил.
— И отдать их под обещание «верну, как смогу» — значит просто подарить. Потому что она не сможет. Не со зла, не потому что обманывает тебя сознательно — она, может, и сама верит, что вернёт. Но арифметика не сходится. И на ремонт мы тогда будем копить ещё столько же, сколько копили. Или дольше.
— Но ей же нужна помощь.
— Да. И это больно — видеть, что человеку нужна помощь, а ты не можешь дать столько, сколько нужно. Я это понимаю. — Соня сделала глоток чаю. — Но я не могу позволить, чтобы из-за этого мы потеряли то, что сами с трудом собирали. Это нечестно. Ни по отношению к нам, ни, если разобраться, по отношению к твоей маме — потому что брать деньги в долг, не имея возможности вернуть, это тоже не лучший выход для неё.
Витя сидел и смотрел в стол. Выражение у него на лице было такое — не злое уже, а просто растерянное, немного потерянное. Как у человека, которого одновременно пожалели и поставили перед неудобным фактом.
— Я должен был тебя спросить, — сказал он наконец.
— Да.
— Я не спросил.
— Нет.
— Потому что знал, что ты скажешь.
— Потому что знал, что я скажу правильную вещь, которую тебе не хочется слышать, — поправила его Соня, и в голосе у неё мелькнуло что-то почти нежное. — Это разные формулировки, Витя.
Он чуть усмехнулся — криво, невесело.
— Поэтому ты закрыла счёт.
— Поэтому я закрыла счёт. Я видела, как участились её визиты. Я слышала ваши телефонные разговоры — не специально, просто кухня маленькая. Я понимала, к чему идёт. И я подумала: лучше я сделаю так, чтобы у тебя не было технической возможности, и тебе не придётся мучиться между «маме нужна помощь» и «это наши общие деньги». Я сняла с тебя этот выбор.
— Это было… не очень честно с твоей стороны. Мог бы сам решить.
— Ты и решил. Ты только что стоял и пытался соврать мне про какой-то спор с Лёхой.
Пауза.
— Да, — сказал Витя тихо. — Это нечестный аргумент.
Они помолчали. Соня грела руки о кружку, смотрела в окно — там было черно и мокро. Витя крутил свою кружку на столе, не пил.
— Что мне ей сказать? — спросил он наконец.
— Маме?
— Да. Она ждёт.
— Скажи правду. — Соня пожала плечами. — Что мы сами едва сводим концы с концами после сокращения премий. Что на ремонт копим из последнего. Что сейчас нет возможности.
— Она обидится.
— Возможно. Но это лучше, чем отдать деньги, которых мы потом не досчитаемся.
Витя помолчал ещё немного. Потом спросил — неловко, словно сам понимал странность вопроса:
— Ты на меня сердишься?
Соня подумала. По-настоящему подумала, несколько секунд.
— Нет, — сказала она. — Я понимаю, откуда это берётся. Мать, чувство вины, желание помочь — это всё нормальное. Ты не плохой человек и не легкомысленный. Ты просто оказался между двух огней, и пошёл по пути наименьшего сопротивления. — Она помолчала. — Но в следующий раз — разговаривай со мной. Не пробуй тихонько решить сам, не ври мне про споры с Лёхой. Мы взрослые люди, можем обсудить.
— Я знал, что ты скажешь «нет».
— Может, и скажу. Но это не значит, что разговаривать не нужно. Может, мы бы придумали что-то другое. Как ей помочь, не трогая накопления. Может, нашли бы выход. Я не чудовище, Витя.
— Я знаю, что ты не чудовище.
— Тогда перестань решать за нас обоих в одиночку.
Он кивнул. Медленно, серьёзно — так что стало понятно, это не просто «ладно», а что-то большее.
— Хорошо, — сказал он.
Соня встала, подошла к плите, посмотрела на пакеты с продуктами, которые так и стояли у порога. Вздохнула.
— Помоги разобрать, — сказала она. — А потом я сделаю ужин. Там курица, я хотела в духовке приготовить.
Витя поднялся. Прошёл к порогу, поднял пакеты, начал выкладывать на стол. Работал молча, но в молчании этом уже не было той напряжённой тишины, которая Соню встретила дома.
— Соня, — сказал он, когда они оба стояли у стола и разбирали продукты, — я всё-таки хочу маме помочь. Как-нибудь. Не из накоплений.
— Посмотрим, — сказала она. — что можем. Может, в следующем месяце что-то выйдет.
— Ты не против?
— Я против того, чтобы ты делал это тайком. А помочь — давай обсудим.
Он кивнул снова. Достал из пакета курицу, положил на стол.
— Мариновать будем?
— Лучше просто с травами. Быстрее.
— Хорошо.
Они работали на кухне плечом к плечу — молча, слаженно, как умеют люди, которые прожили вместе достаточно, чтобы не нуждаться в словах для каждого движения. Соня резала лук, Витя мыл картошку. За окном продолжался зимний вечер, холодный и безразличный к чужим разговорам и чужим деньгам.
Скандала не получилось — вернее, то, что начиналось как скандал, как-то само собой разошлось, не успев набрать настоящей силы. Может, потому что Соня не дала ему разгореться. Может, потому что Витя сам, где-то глубоко, знал, что неправ. А может, просто потому, что усталость сильнее обиды, и горячий чай иногда делает с людьми то, чего не могут сделать никакие аргументы.
Соня поставила противень в духовку, выпрямилась, потянулась — спина ныла после долгого дня.
— Кстати, — сказала она, — счёт я тебе снова открою. Только давай договоримся: любое снятие — только вместе решаем. Хорошо?
Витя посмотрел на неё. В глазах у него было что-то — не совсем облегчение, не совсем благодарность, но что-то между.
— Договорились, — сказал он.
Соня кивнула и пошла расставлять тарелки.
