— Рейс отменили, Марина! Ты меня слышишь? Тут настоящее светопреставление, табло всё красное! Никто никуда не летит до самого утра, а то и до обеда!
Голос мужа в трубке звучал с той звенящей ноткой истерического раздражения, которая обычно появлялась у него, когда он пытался обвинить весь мир в своих неудачах.
Но в этот раз, сквозь треск помех, я уловила что-то еще — странное, неестественное эхо, словно он говорил не из переполненного зала ожидания, а из гулкой картонной коробки.
Я крепче сжала смартфон, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, обрывается тонкая, натянутая струна надежды.
— Вадим, но сегодня Сочельник… — тихо сказала я, глядя на идеально сервированный стол. — Дети ждут. Миша уже три раза спрашивал, когда папа приедет открывать подарки. Ты же обещал, что утренний рейс из командировки — это железно.
— Ты думаешь, я тут развлекаюсь?! — рявкнул он, и я невольно отстранила телефон от уха. — Я сижу на чемодане в зале ожидания Новосибирска! Тут метель такая, что света белого не видно. Всё, Марин, не начинай пилить. И так тошно. Я постараюсь вырваться первым же рейсом завтра. Укладывай детей, не ждите.
— Может, видеосвязь? Поздравишь их хотя бы так?
Пауза на том конце провода длилась всего секунду, но она показалась мне вечностью.
— Не могу. Зарядка садится, а к розеткам тут очередь, как в Мавзолей. Всё, целую. Люблю. Не скучайте.
Короткие гудки ударили по барабанным перепонкам. Я медленно опустила руку с телефоном и посмотрела на свое отражение в темном оконном стекле. Нарядное бархатное платье, которое я купила специально для этого вечера, укладка, на которую ушло полтора часа, и глаза — растерянные, как у побитой собаки.
В гостиной, сияя разноцветными огнями, стояла елка. Под ней громоздились коробки, завернутые в золотистую бумагу. Запах запеченной утки с яблоками, который еще пять минут назад казался ароматом уюта и счастья, теперь вызывал тошноту.
— Мам? — в дверном проеме показалась лохматая голова семилетнего Миши. — Папа приехал? Я слышал, ты разговаривала.
Следом за ним выкатывалась четырехлетняя Соня, прижимая к груди плюшевого зайца.
Я натянула на лицо улыбку — ту самую, материнскую, защитную, которая должна скрывать от детей любые катастрофы мира.
— Нет, мои хорошие. У папы… у папы самолетик заболел.
— Как заболел? — Соня округлила глаза.
— Ну, там сильный ветер и снег, самолетик не может взлететь. Папа застрял в другом городе. Он очень хотел, но приедет только завтра.
Миша насупился, его нижняя губа задрожала.
— Но он обещал! Это же Рождество! Он обещал, что мы вместе запустим фейерверк!
— Мы запустим, — твердо сказала я, подходя к ним и обнимая обоих. — Мы с вами запустим. А папа посмотрит видео потом. Всё, не вешать нос. Давайте за стол. Утка стынет, а Оливье сам себя не съест.
Ужин прошел в тягостной, липкой атмосфере, которую мы изо всех сил пытались замаскировать под праздник. Дети, конечно, отвлеклись на подарки, которые я разрешила открыть раньше времени, чтобы хоть как-то сгладить отсутствие отца. Но пустое кресло во главе стола, где стояла парадная тарелка Вадима, мозолило глаза.
Ближе к десяти вечера, когда Соня, наевшись торта, уснула прямо на диване в обнимку с новым конструктором, а Миша ушел в свою комнату достраивать лего-замок, я осталась одна.
Тишина в квартире была оглушительной. Я убрала грязную посуду, механически загрузила посудомойку, спрятала остатки почти нетронутой утки в холодильник.
Налила себе бокал вина. Долго смотрела на пузырьки, поднимающиеся со дна. Обида жгла горло. Не на погоду, нет. На ситуацию. Вадим в последнее время часто ездил в командировки, стал раздражительным, прятал телефон экраном вниз. Я гнала от себя дурные мысли, списывая всё на кризис среднего возраста и усталость от работы. «Он старается для нас», — твердила я себе, когда находила очередной чек из кофейни, где он якобы не был, или когда он задерживался на совещаниях до полуночи.
От нечего делать я взяла телефон. Соцсети пестрели счастливыми лицами. Все выкладывали фото у елок, с бокалами, в обнимку с любимыми. «Счастливого Рождества!», «С Новым годом!», «Мы счастливы!».
Я листала ленту, чувствуя себя чужой на этом празднике жизни. Хотелось просто закрыть глаза и уснуть, чтобы скорее наступило завтра.
Палец замер над иконкой «прямого эфира». Приложение услужливо подсунуло трансляцию. Это была не какая-то знаменитость, а местная блогерша, на которую я была подписана из-за обзоров детских секций, — Лера «Лайфстайл». Она вела эфир из «Панорамы» — самого пафосного и дорогого ресторана нашего города.
— Всем привет, мои дорогие! — щебетала Лера, вращая камеру телефона. — Посмотрите, какая тут атмосфера! Живая музыка, устрицы, просто сказка! Сегодня в «Панораме» нет свободных мест, весь бомонд здесь!
Я смотрела на экран с какой-то мазохистской завороженностью. Красивые люди, смех, звон бокалов. То, чего у меня сегодня не было.
— А сейчас я покажу вам этот шикарный вид на ночной город! — блогерша поднялась со своего места и начала медленно поворачиваться, проводя камерой по залу.
Картинка смазывалась, мелькали лица, спины официантов, блеск люстр.
И вдруг моё сердце пропустило удар. Потом второй. А потом забилось так, словно хотело проломить ребра.
В кадр, буквально на секунду, попал столик у панорамного окна. Уединенный, полускрытый раскидистой пальмой в кадке.
Я нажала на паузу? Нет, это прямой эфир, нельзя поставить на паузу. Я судорожно начала искать кнопку записи экрана. Пальцы дрожали, не попадали по сенсору.
— А вот и наш десерт! — продолжала щебетать ведущая, но я её уже не слушала.
Я ждала, когда камера снова скользнет в ту сторону.
— Покажите еще зал! — быстро набила я в комментарии дрожащими пальцами. — Там кто-то знакомый!
Комментарий утонул в потоке сердечек и смайликов. Но Лера, словно услышав мою мольбу, решила сделать еще один круг почета, показывая интерьер.
Камера снова поплыла влево. Медленно.
Вот он. Тот самый столик.
Мужчина в темно-синем пиджаке. Я знала этот пиджак. Я сама выбирала его три месяца назад. Я знала этот профиль, эту манеру чуть наклонять голову, когда он слушает собеседника.
Это был Вадим.
Не в заснеженном Новосибирске. Не в зале ожидания. А здесь, в двадцати минутах езды от нашего дома, в ресторане «Панорама».
Но удар под дых был не в этом. Напротив него сидела женщина. Она смеялась, запрокинув голову, и её рыжие локоны рассыпались по плечам. На ней было изумрудное платье с открытой спиной.
Я знала это платье. Я видела его в примерочной две недели назад, когда ходила по магазинам с моей лучшей подругой, Кристиной.
— Марин, как думаешь, слишком откровенно? — спрашивала она тогда, вертясь перед зеркалом. — Хочу одного мужчину с ума свести. Он женат, сложно всё, но я решила брать быка за рога.
— Бери, Крис, ты в нем богиня, — искренне ответила я тогда.
Теперь эта «богиня» сидела напротив моего мужа.
Вадим что-то говорил ей, улыбаясь той самой мягкой, обволакивающей улыбкой, в которую я когда-то влюбилась. В руке он держал десертную ложечку. Он зачерпнул кусочек тирамису и, перегнувшись через стол, поднес его к губам Кристины. Она игриво приоткрыла рот, слизнула крем, и Вадим нежно коснулся пальцем её подбородка, стирая невидимую крошку.
Мир вокруг меня не рухнул. Он просто остановился, стал плоским и серым. Звуки исчезли. Остался только стук крови в висках: тук-тук-тук.
«Улетаю в командировку».
«Сложно всё».
«Рейс отменили».
«Зарядка садится».
Пазл сложился мгновенно, с сухим, безжалостным щелчком. Все эти задержки на работе, внезапные командировки, странное поведение Кристины, которая в последнее время избегала смотреть мне в глаза, ссылаясь на занятость.
Я посмотрела на часы. 22:15.
Внутри меня, где только что была выжженная пустыня боли, вдруг поднялась холодная, ледяная волна ярости. Она была спокойной, расчетливой и абсолютно прозрачной.
Слезы высохли, не успев начаться.
Я встала и решительно направилась в детскую.
— Миша, Соня, подъем! — мой голос звучал бодро, почти весело. Громко, как пионерский горн.
Соня сонно захлопала ресницами, приподнимаясь на подушке.
— Мам, что случилось? Утро уже?
— Нет, зайчик, еще лучше! — я включила верхний свет, не жалея их сонных глаз. — Случилось рождественское чудо!
Миша, щурясь, сел в кровати.
— Какое чудо?
— Папа починил погоду! — торжественно объявила я, вытаскивая из шкафа их нарядные костюмы, которые они так и не надели сегодня. — Он позвонил и сказал, что смог прорваться сквозь бурю. Он уже прилетел и ждет нас в ресторане, чтобы отпраздновать!
— Правда?! — сон как рукой сняло. Миша спрыгнул с кровати, его глаза засияли. — Он прилетел? Ура!
— Да! Быстро одеваемся. Кто первый соберется, тот первый получит мороженое!
Я действовала как автомат. Белые колготки Соне, бабочку Мише. Сама я даже не переодевалась — бархатное платье было всё еще на мне, макияж идеален, а злость придавала глазам такой блеск, которого не добился бы ни один визажист.
— Мама, а почему мы едем так поздно? — спросил Миша, застегивая куртку в прихожей.
— Потому что чудеса случаются тогда, когда их не ждут, сынок. И мы должны успеть, пока папа… пока папа не улетел обратно, — я усмехнулась, накидывая шубу.
Мы вышли в морозную ночь. Снег скрипел под ногами, воздух был колючим и свежим. Я усадила детей в машину, пристегнула их, села за руль. Руки уверенно сжали кожаную оплетку.
Ехать было недалеко. Город был пуст — все уже сидели за столами. Светофоры мигали желтым, словно подмигивая мне: «Давай, Марина, жми».
Я включила радио. Играла какая-то рождественская попса.
— Jingle bells, jingle bells… — подпевала Соня с заднего сиденья.
«Джингл белс, твою мать», — думала я, вдавливая педаль газа.
Ресторан «Панорама» встретил нас сиянием огней и запахом дорогих духов. Швейцар в ливрее удивленно посмотрел на женщину с двумя маленькими детьми в половине одиннадцатого вечера, но, увидев мою решимость (и, вероятно, марку моей шубы), молча открыл тяжелую дубовую дверь.
Внутри было тепло, шумно и пахло деньгами. Живая музыка — саксофонист выдувал что-то тягучее и джазовое — заглушала наш приход.
— Мам, а где папа? — громко спросил Миша, оглядываясь по сторонам.
— Вон там, — я указала рукой в сторону панорамного окна, где за пальмой всё так же ворковала «сладкая парочка».
Я взяла детей за руки — крепко, чтобы они чувствовали мою уверенность, — и мы двинулись через весь зал. Я шла как ледокол, разрезающий замерзшее море. Люди за соседними столиками поворачивали головы, замолкали, провожая нас взглядами. Видимо, что-то в моем лице обещало шоу поинтереснее, чем саксофон.
Мы подошли почти вплотную. Они нас не видели. Вадим держал руку Кристины в своих ладонях и что-то шептал ей, глядя в глаза с той самой преданностью, которую я считала своей собственностью. Кристина счастливо улыбалась, поглаживая большим пальцем его костяшки.
— Папа! — завопил Миша, вырываясь из моей руки. — Папа, мы пришли!
Эффект был подобен взрыву вакуумной бомбы.
Вадим дернулся так, словно его ударили током. Он резко обернулся, едва не опрокинув бокал с вином. Его лицо за долю секунды прошло трансформацию от расслабленной влюбленности до животного ужаса. Глаза вылезли из орбит, рот открылся в немом крике.
Кристина замерла с поднятой вилкой. Увидев меня, она побледнела так, что её яркая помада стала казаться кровавой раной на лице.
— Марина?.. — прохрипел Вадим, пытаясь встать, но ноги его не слушались. Он запутался в скатерти, звякнули приборы. — Ты… вы… откуда?
Я лучезарно улыбнулась. Так широко, как только могла.
— Папочка! — я подтолкнула детей вперед. — Ура! Ты починил погоду! Дети так плакали, так ждали, и вот — случилось чудо! Ты вернулся из Новосибирска ради нас!
— Папа! — Соня бросилась к нему и обняла его за ногу. — Ты прилетел! А ты говорил, самолетик заболел!
Вокруг нас повисла мертвая тишина. Ближайшие столики перестали жевать. Саксофонист, кажется, тоже взял паузу, чувствуя кульминацию момента.
Вадим сидел, как громом пораженный, глядя то на меня, то на Кристину, то на детей. С его лба катился пот.
— Марин, я… это не то… я могу объяснить… — лепетал он, пытаясь отцепить Соню, но делал это вяло, как во сне.
— Что объяснить, милый? — я повысила голос, чтобы слышали все вокруг. — Что ты такой герой? Что ради семьи преодолел буран и тысячи километров за один час? Какой ты молодец! И Кристину встретил! Какое совпадение, правда? Кристина, привет!
Кристина вжалась в стул, пытаясь стать невидимой. Она прятала глаза, теребя салфетку.
— Ой, а вы кушаете? — громко спросил Миша, глядя на тарелки с деликатесами. — А мы дома только салат ели. Пап, ты нас покормишь?
— Конечно, покормит! — ответила я за него. — Папа сегодня самый щедрый! Он же так скучал по нам!
Я подозвала официанта, который топтался рядом, не зная, как реагировать на эту семейную драму.
— Молодой человек! — гаркнула я. — Меню детям, пожалуйста. И самое дорогое шампанское для папы. Ему нужно снять стресс после перелета.
Вадим наконец обрел дар речи, но это было жалкое зрелище.
— Марин, прекрати устраивать цирк, — прошипел он, краснея пятнами. — Давай выйдем.
— Зачем? — я сделала большие глаза. — Мы только пришли! Ты же не выгонишь собственных детей в Рождество? Или… — я перевела взгляд на Кристину, — или тётя Кристина против?
Кристина резко встала, опрокинув стул. Грохот разнесся по залу.
— Я… мне нужно в дамскую комнату, — пробормотала она и, схватив сумочку, бросилась к выходу, даже не оглянувшись на своего «героя».
— Ну вот, спугнули, — вздохнула я. — А ведь она моя лучшая подруга. Была.
Вадим осел на стул, закрыв лицо руками. Он был уничтожен.
Следующие полчаса были самыми странными в моей жизни. Дети, не понимая всего трагизма ситуации, радостно уплетали десерты, которые я им заказала. Они были счастливы: папа рядом, красиво, вкусно.
Вадим сидел, уставившись в одну точку. Он не притронулся к еде. Он пытался что-то сказать мне, начинал фразу: «Марин, послушай…», но я перебивала его, обращаясь к детям:
— Сонечка, вкусно? Миша, смотри, какой фейерверк за окном!
Я не дала ему шанса на оправдания. Не здесь. Не сейчас.
Когда дети доели, я встала.
— Ну всё, мои хорошие. Папа устал после перелета, ему нужно отдохнуть. А нам пора спать.
— А папа с нами? — спросил Миша.
— Нет, — жестко сказала я. — Папе нужно оплатить счет и… подумать над своим поведением. Он приедет позже. Наверное.
Я наклонилась к Вадиму, так близко, что почувствовала запах его парфюма — того самого, который подарила ему на годовщину.
— Знаешь, — прошептала я ему на ухо, — ты был прав. Рейс действительно отменили. Наш с тобой совместный рейс. Навсегда.
Я выпрямилась, достала из сумочки телефон и положила его на стол экраном вверх. Там была открыта запись экрана с того самого прямого эфира. Стоп-кадр: ложечка у рта Кристины.
— С Рождеством, любимый, — сказала я громко. — Счет за этот банкет — твой. И за развод — тоже.
— Марина! — он попытался схватить меня за руку, но я увернулась.
— Дети, пошли! Папа машет нам пока-пока!
Мы вышли из ресторана под аплодисменты. Да, кто-то за соседним столиком, нетрезвый и веселый, начал хлопать, и остальные подхватили. Люди любят хеппи-энды, даже если они выглядят так своеобразно.
На улице снова шел снег. Он падал крупными хлопьями, укрывая город белым покрывалом.
Мы сели в машину. Дети, сытые и полные впечатлений, моментально притихли.
— Мам, а папа точно придет? — сонно спросила Соня, когда мы выезжали с парковки.
— Точно, — сказала я, глядя на дорогу. — Но уже другой папа. Настоящий. Тот, который не врет про самолеты.
Я чувствовала себя удивительно легко. Будто сбросила с плеч огромный рюкзак с камнями, который тащила последние годы, боясь признаться себе, что он слишком тяжел.
Телефон пискнул. Сообщение от Вадима: «Марина, давай поговорим. Это ошибка».
Следом пришло уведомление от банка: списана крупная сумма с семейного счета за ужин в ресторане «Панорама».
Я усмехнулась и заблокировала номер.
Впереди была пустая ночная дорога, освещенная фонарями. И я точно знала, куда ехать. Домой. В новую жизнь, где больше не нужно притворяться, что утка вкусная, если она подгорела, и верить в то, что самолеты застревают в снегу, когда на самом деле они разбиваются о человеческую подлость.
— Мам, смотри, салют! — крикнул Миша.
В небе над городом расцветали разноцветные огни. Я улыбнулась. Настоящая, искренняя улыбка впервые за этот вечер коснулась моих губ.
— Да, сынок. Это в нашу честь.
Я включила музыку погромче и нажала на газ. Впереди был Новый год. И он обещал быть честным.
