Люба стояла у окна и смотрела на серый двор, представляя, как всё изменится. Премия. Большая квартальная премия, который свалилась на неё, как снег на голову. Она уже всё распланировала: новый холодильник вместо того допотопного, который гудел по ночам, как самолёт; зимние сапоги себе и ботинки Васе; а ещё останется на ремонт в ванной, где плитка отваливалась кусками.
— Вась, а давай сначала холодильник купим? — окликнула она мужа, который сидел на диване, уткнувшись в телефон. — Или нет, давай сначала в ванную плитку положим, а?
Василий поднял голову, и Люба сразу поняла, что что-то не так. Лицо у него было такое… виноватое. Как тогда, когда он в студенчестве разбил её любимую чашку и три дня ходил вокруг да около, не решаясь признаться.
— Люб, нам надо поговорить, — начал он, откладывая телефон.
— О чём? — Сердце екнуло.
— Ну… нужно маме помочь.
— Маме? — Люба повернулась к нему всем телом. — Что случилось? Она заболела?
— Нет, она здорова, — Василий потер лицо руками. — Она… в общем, дверь поставила.
— Какую дверь?
— Железную. От которой мы пытались её отговорить.
Люба опустилась на стул. Та самая дверь. Свекровь три месяца названивала им, причитая, что соседку Марь Иванну обокрали, что в новостях каждый день про квартирные кражи рассказывают, что она по ночам не спит, каждый шорох за воров принимает. Люба с Васей пытались её успокоить, объясняли, что дверь у неё и так нормальная, что в их районе спокойно, что это всё реклама компаний, которые делают двери.
— И что теперь? — осторожно спросила Люба, хотя уже догадывалась.
— Она кредит взяла, — выдохнул Василий. — Под бешеные проценты. Какая-то контора, что рекламу в почтовые ящики кидает. Теперь платить не может. Ей на жизнь не хватает, Люб. Она впроголодь живёт.
— Погоди, погоди, — Люба подняла руку. — Она взяла кредит, не посоветовавшись с нами. Поставила эту чёртову дверь, хотя мы её отговаривали. И теперь мы должны за это расплачиваться?
— Люб, ну она же мама…
— Твоя мама! — голос Любы зазвенел. — Я тебе сколько раз говорила — сходи с ней к психологу! Она по телевизору насмотрелась этих криминальных передач и теперь параноит! А ты: «Да ладно, мам, всё нормально будет». Вот и допереживались!
Василий вскочил с дивана:
— Ты что, хочешь, чтобы моя мать голодала?! Я вчера к ней заехал — у неё в холодильнике пусто! Макароны с хлебом ест!
— А что бы было, если бы мне премию не дали?! — выкрикнула Люба. — Что тогда?! Она бы так и голодала, да?!
Василий застыл, открыв рот. Ответить было нечего.
— Вот именно, — Люба скрестила руки на груди. — Значит, как-то бы выкрутилась. Нашла бы способ.
— Люб, мне больно смотреть, как она живёт, — голос Васи дрогнул. — Понимаешь? Больно. Это моя мать. Она меня вырастила, отказывала себе, лишь бы у меня всё было…
— Знаю я, знаю! — оборвала его Люба. — Ты мне это уже сто раз рассказывал! Святая женщина, да! Только почему святые женщины такие глупые решения принимают?!
— Она боялась! — Василий стукнул кулаком по столу. — Ей страшно было! Она пожилая женщина, одна живёт!
— И мы ей предлагали — переезжай к нам! Сколько раз предлагали! Она что сказала? «Не хочу вам мешать»! А теперь получается, что не мешает?! Нет, мы не можем ей помочь!
Они стояли друг напротив друга, красные, взъерошенные. Люба чувствовала, как внутри всё кипит. Холодильник. Сапоги. Ванная. Её планы рушилось на глазах.
— Почему не можем маме помочь?! — почти кричал Василий. — А как же твоя премия?!
— МОЯ премия! — Люба ткнула себя пальцем в грудь. — Я её заработала! Я полгода перерабатывала! Я отчёты писала по выходным! Это моя премия, и я имею право решать, на что её потратить!
— А я не имею права попросить помочь моей матери?!
— Имеешь! — Люба подошла к нему вплотную. — Но это не значит, что я обязана соглашаться! Не я виновата, что твоя мать не слушает разумных советов!
Василий отвернулся, прошёл к окну. Плечи у него поникли.
— Что мне делать, Люб? — спросил он тихо. — Она худеет на глазах. Вчера у неё руки тряслись, когда чай наливала. От голода, понимаешь? От голода.
Люба почувствовала, как гнев понемногу отступает. Она знала Васю давно, с института. Знала, что мать для него — святое. Что он всегда разрывался между ними двумя, пытаясь угодить обеим. И не всегда получалось.
— А драгоценности? — спросила она, стараясь говорить спокойнее. — У неё же есть бабушкины драгоценности. Золото, там, кольца всякие.
Василий резко обернулся:
— Ты о чём?! Это семейная реликвия! Это от прабабушки ещё! Она мне миллион раз говорила, что это тебе достанется!
— Вот пусть мне достанется что-то другое, — отрезала Люба. — А сейчас нужно выбирать — или драгоценности в шкатулке, или человек нормально ест.
— Она их никогда не продаст!
— Тогда пусть живёт с последствиями своего решения! — Люба села за стол, чувствуя, как устала от этого спора. — Вась, послушай. Я понимаю, что тебе тяжело. Но посмотри на ситуацию здраво. Твоя мать — взрослый человек. Она приняла решение взять кредит. Она не спросила нас. Мы её отговаривали от этой двери. И теперь она должна сама нести ответственность. Иначе что получается? Она делает глупости, а мы расхлёбываем?
— Это не глупость! — вспылил Василий. — Она правда боялась!
— Тогда пусть продаёт золото и закрывает кредит! — Люба стукнула ладонью по столу. — Либо одно, либо другое! Либо она настолько боится грабителей, что готова влезть в долги, — тогда пусть идёт до конца и продаёт драгоценности, раз так страшно! Либо она просто поддалась панике и теперь пытается переложить проблему на нас!
Василий молчал, глядя в пол.
— А наша жизнь? — тише продолжила Люба. — Наши планы? Мы с тобой живём небогато, Вась. Вечно экономим. Я этой премии ждала, как праздника. Думала, наконец-то сможем себе что-то позволить. Холодильник новый купить — это что, прихоть? Он у нас развалится скоро! А ванная? Там плесень уже по углам! Это что, роскошь?
— Нет, — пробормотал Василий. — Но и мать моя голодом морить — тоже не дело.
— Варианта два., — повторила Люба. — Или золото, или мы отдаём премию. Третьего не дано.
Они сидели в тишине. За окном начинался вечер, серый и промозглый, как и вся их жизнь в последнее время.
— Она скажет, что я её предал, — наконец произнёс Василий. — Что заставил продать единственное, что у неё осталось от бабушки.
— А мне скажет, что я жадная и бессердечная, если не отдадим премию? — усмехнулась Люба. — Не скажет, конечно. Она деликатная. Но подумает. И ты подумаешь. И между нами это всегда будет стоять. Когда холодильник сломается окончательно, я буду вспоминать эту дверь. Каждый раз, когда в ванной будет вонять плесенью, я буду думать про эти драгоценности, которые лежат в шкатулке.
Василий закрыл лицо руками.
— Почему всё так сложно? — пробормотал он.
— Потому что твоя мать делает так, чтобы было сложно, — жёстко ответила Люба. — Вась, я не монстр. Мне тоже её жалко. Но я устала жить по принципу «сначала все, потом мы». Мы с тобой тоже люди. У нас тоже есть право на нормальную жизнь.
Василий медленно опустил руки. Посмотрел на жену долгим взглядом.
— Поговорю с ней, — сказал он наконец. — Про золото. Но не обещаю, что получится её убедить.
— Попробуй, — кивнула Люба. — Объясни ей, что это не предательство. Что вещи — это просто вещи. А здоровье и жизнь — это другое.
— Легко сказать, — вздохнул Василий. — Для неё это не просто вещи.
— Для меня премия — тоже не просто деньги, — напомнила Люба. — Это полгода моей жизни, которые я отдала работе. Это надежда на то, что мы наконец-то сделаем что-то для себя.
Василий встал, подошёл к ней, обнял за плечи.
— Извини, — прошептал он. — Я понимаю. Правда понимаю. Просто… она моя мама, и мне тяжело.
Люба прижалась к нему, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.
— Я знаю, — сказала она. — Но жизнь — штука такая. Приходится выбирать. И выбор не всегда лёгкий.
Василий поехал к матери на следующий день. Люба осталась дома — решила, что её присутствие только усугубит ситуацию. Она ходила по квартире, не находя себе места, представляя, как там всё происходит.
Вернулся он поздно вечером, усталый и измученный. Сел на диван, долго молчал.
— Ну? — не выдержала Люба.
— Согласилась, — коротко бросил он.
— Правда? — Люба не поверила своим ушам.
— Не сразу, — Василий потёр переносицу. — Сначала плакала. Говорила, что это последнее, что у неё осталось от бабушки. Что она хотела передать это тебе. Что теперь ничего не останется.
— Господи, — выдохнула Люба, чувствуя, как подкатывает вина.
— Я ей объяснил, — продолжал Василий, — что здоровье важнее. Что бабушка бы поняла. Что ради того, чтобы жить нормально, можно и нужно расстаться с вещами. Она долго сопротивлялась, но потом… — он замолчал.
— Что потом?
— Потом я сказал, что если она не продаст золото, то мы отдадим твою премию. И что тогда между мной и Любой встанет стена. Что ты будешь думать, что я всегда выбираю мать, а не тебя. И что я этого не хочу.
Люба села рядом, взяла его за руку.
— И что она?
— Сказала: «Хорошо. Продам. Только пусть Люба знает, что я её не виню. Это я дура старая, наделала делов». — Василий криво усмехнулся. — И ещё сказала, что дверь, конечно, хорошая получилась. Прямо как в банке.
Люба не знала, смеяться или плакать. Свекровь она не любила особенно — женщина была тяжёлая, обидчивая, постоянно намекала, что Люба Васю недостойна. Но в этот момент Люба почувствовала что-то похожее на жалость.
— Я схожу к ней, — сказала она. — Завтра. Поговорю.
— Зачем? — удивился Василий.
— Затем, что я не хочу быть чудовищем в её глазах, — ответила Люба. — И в своих тоже. Да, я настояла на своём. Но это не значит, что мне всё равно.
Василий сжал её руку.
— Спасибо, — сказал он просто.
Квартира свекрови встретила Любу тишиной и запахом старых вещей. Та самая железная дверь — массивная, тяжёлая, с тремя замками — действительно выглядела внушительно. Словно в сейфовую комнату попадаешь, а не в обычную двухкомнатную хрущёвку.
— Проходи, — сухо сказала свекровь, пропуская её в прихожую.
Они сели на кухне. Люба огляделась: всё чисто, аккуратно, но бедно. Старая мебель, выцветшие занавески, допотопный телевизор в углу.
— Я хотела… — начала Люба и запнулась. Что она хотела? Извиниться? За что? За то, что не хочет отдавать заработанное?
— Не надо, — остановила её свекровь. — Я всё понимаю. Сама виновата. Вася прав был, и ты права. Нечего старой дуре в кредиты влезать.
— Вы не дура, — неожиданно для себя сказала Люба. — Вы просто… испугались.
Свекровь усмехнулась:
— Страх — плохой советчик. Это мне ещё моя мать говорила. Не послушалась.
Она встала, открыла шкаф, достала потёртую шкатулку. Открыла. Внутри лежали украшения — кольца, серьги, брошь. Старинные, тяжёлые.
— Вот, — сказала свекровь. — Носила моя бабушка. Потом мама. Потом я. Хотела тебе оставить.
Люба смотрела на золото и думала о том, как оно дорого для этой немолодой уже женщины.
— А может… — начала она. — Может, не всё продавать? Может, что-то оставить?
Свекровь покачала головой:
— Нет. Или всё, или ничего. Не хочу по частям растаскивать. Продам, закрою этот чёртов кредит, и буду спать спокойно. За железной дверью, — она хмыкнула. — Вот ирония судьбы.
— Мне правда жаль, — тихо сказала Люба.
— Мне тоже, — кивнула свекровь. — Но Вася прав. Жить надо для людей, а не для вещей. Даже если эти вещи дороги как память.
Они помолчали.
— Знаешь, — вдруг сказала свекровь, — я всегда думала, что ты Васю у меня забрала. Что он теперь тебя больше любит, чем меня. Дурость, конечно. Не так любовь работает. Но думала.
Люба молчала, не зная, что ответить.
— А теперь вижу, — продолжала свекровь, — что ты его любишь. По-настоящему. Потому что не стала врать. Не стала делать вид, что эту премию твою отдать — это легко и просто. Честно сказала, что не хочешь. И правильно. Врать — это хуже.
— Я не хотела вас обидеть, — пробормотала Люба.
— Не обидела, — свекровь закрыла шкатулку. — Научила. Научила думать своей головой, а не телевизором. Так что спасибо.
Люба встала, подошла к свекрови, неловко обняла. Та похлопала её по спине, как ребёнка.
— Ладно, иди уж, — сказала она. — И холодильник себе купите нормальный. А то Вася жаловался, что у вас он как трактор гудит.
Премию Любе выдали через неделю. Вместе с Васей они сразу поехали в магазин, выбрали холодильник — белый, большой, бесшумный. Его привезли на следующий день.
Когда старый холодильник увезли, а новый замер на его месте, сверкая эмалью, Люба стояла и смотрела на него, и почему-то хотелось плакать.
— Что такое? — спросил Василий, обнимая её за плечи. — Не нравится?
— Нравится, — ответила Люба. — Просто… дорого далось.
— Золото мама продала, — сказал Василий. — Кредит закрыла. Даже немного осталось. Говорит, курицу купит себе и нормально поест наконец.
— Я рада, — кивнула Люба.
И это была правда. Она правда радовалась. Но внутри всё равно оставалось что-то тяжёлое, неприятное. Будто победила, но победа была какая-то неправильная.
— Люб, — позвал Василий. — Спасибо. За то, что настояла. За то, что заставила меня поговорить с мамой. За то, что не дала мне отдать всё из жалости.
— Пожалуйста, — ответила Люба. — Хотя мне всё равно кажется, что я поступила жёстко.
— Поступила правильно, — возразил Василий. — Иногда правильно и жёстко — это одно и то же.
Он поцеловал её в щёку, и Люба прижалась к нему, глядя на новый холодильник, который стоял на кухне как символ чего-то важного. Чего именно — она ещё не до конца понимала. Может быть, взрослой жизни, где приходится выбирать между плохим и плохим. Где нет правильных ответов, а есть только ответственность за свой выбор.
Дверь — железная, с тремя замками — стояла в квартире свекрови и охраняла покой пожилой женщины, которая пришлось платить за свои решения самой. А золото, которое переходило из поколения в поколение, превратилось в деньги, в еду, в спокойные ночи без страха голода и коллекторов.
И это тоже была любовь. Странная, взрослая, без сантиментов. Любовь, которая говорит правду, даже когда правда ранит. Которая не даёт утонуть в чужих ошибках, но и не бросает на произвол судьбы.
Люба гладила холодную поверхность холодильника и думала, что жизнь — штука сложная. И семья — тоже. Но если научиться не врать друг другу, если научиться говорить «нет», когда надо, и «да», когда можно, — то, может быть, всё и получится. Как-нибудь. Не идеально, но честно.
