Настя проснулась раньше будильника — как всегда в последнее время. Лежала в темноте, слушала, как за стеной кто-то шаркает тапочками по паркету, и понимала: началось. День запущен. Свекровь уже на ногах, уже готовит плацдарм.
Валентина Сергеевна вставала в шесть утра с точностью швейцарского часового механизма. Не потому что не спалось — она сама однажды проговорилась, что прекрасно высыпается, — а потому что утро было её любимым временем охоты. Пока Кирилл досматривал сны, а Настя только разлепляла глаза, свекровь успевала обойти всю квартиру с видом генерала, принимающего доклад после ночного боя.
— Анастасия, — голос проникал сквозь тонкую дверь, — ты вчера плиту до конца не отмыла.
Настя закрыла глаза. Досчитала до пяти.
— Слышишь меня?
— Слышу, Валентина Сергеевна.
Кирилл рядом не шелохнулся. Он умел спать не обращая внимания на голос матери так же органично, как городской житель спит не обращая внимания на шум машин под окном. Выработанный годами навык. Настя этим навыком так и не овладела — может, потому что прожила здесь только два с половиной года, а не всю жизнь.
Она встала, натянула халат и вышла на кухню.
Валентина Сергеевна стояла у плиты и показывала пальцем на незримое пятно — то, которое Настя вчера терла минут двадцать.
— Вот здесь. И вот здесь. Если жиром не заниматься сразу, потом не отойдёт.
— Я займусь, — сказала Настя.
— Займётся она, — повторила свекровь в никуда, обращаясь к какому-то невидимому собеседнику, который всегда был согласен с её словами. — Когда займётся? После обеда? К вечеру жир намертво схватится.
Настя налила воды в чайник и не ответила. Молчание давалось всё легче — она вообще научилась за эти два с половиной года многому, чему совсем не хотела учиться. Научилась не замечать. Научилась дышать ровно, когда внутри всё клокотало. Научилась смотреть сквозь стену туда, где в её воображении была другая квартира — их с Кириллом, где никто не проверяет плиту и не комментирует, как она режет лук.
Эта воображаемая квартира была её точкой опоры уже почти три года.
Они переехали к Валентине Сергеевне сразу после свадьбы — временно, как они тогда думали. Чтобы не тратить на аренду, а откладывать на своё жильё. Настя тогда согласилась, хотя в животе было нехорошее предчувствие: она видела свекровь несколько раз до свадьбы и каждый раз чувствовала, что та смотрит на неё как на временное явление природы — вроде гололёда: неприятно, но пройдёт.
— Поживёте с годик, накопите, — сказала тогда Валентина Сергеевна с улыбкой, которая не касалась глаз. — Молодым сейчас трудно, я понимаю.
Она понимала. Она всё понимала — на словах. На деле понимание выглядело иначе.
Первые недели Валентина Сергеевна держалась. Потом начала предлагать помощь — ненавязчиво, почти невинно. Подсказывала, как правильно варить суп. Перекладывала Настины вещи в шкафу «чтобы удобнее». Сообщала сыну за ужином, что Настя «немного не так» загрузила стиральную машину, — не в упрёк, просто к сведению.
К третьему месяцу Настя обнаружила, что готовит ужин на троих каждый день, убирает всю квартиру целиком и ходит в магазин по списку, который свекровь оставляла на холодильнике. Не потому что её заставляли — ничего подобного. Просто Валентина Сергеевна умела создавать атмосферу, в которой иначе было невозможно. Любой отказ превращался в событие, которое потом обсуждалось — долго, тихо, с вздохами и намёками на неблагодарность.
— Я, конечно, не прошу ничего. Живите. Мне не жалко, — говорила она тоном человека, которому очень жалко, но он слишком воспитан, чтобы сказать прямо.
Настя пыталась говорить с Кириллом. Один раз, другой, третий. Кирилл слушал серьёзно, кивал, говорил «я поговорю с ней» — и ничего не происходило. Или происходило что-то обратное: после его разговоров свекровь становилась тише, хитрее, опаснее. Начинала делать Насте маленькие подарки — баночку варенья, журнал, который «случайно попался». А потом однажды вечером, когда Кирилл задерживался на работе, садилась напротив и начинала разговор. Тихий, доверительный разговор о том, как ей одиноко, как она боится остаться совсем одна, как сердце пошаливает, и врач сказал беречься. И Настя сидела и слушала, и чувствовала себя чудовищем за то, что хочет уехать.
Это была виртуозная работа. Настя признавала это — мысленно, стиснув зубы.
Копили они оба, честно. Настя работала в рекламном агентстве, вела несколько клиентов, брала дополнительные проекты — дизайн, тексты, всё что давали. Кирилл работал в строительной компании, получал хорошо, откладывал методично. У них был план, записанный в таблица с суммами и сроками, доступ к которой был у обоих. Настя открывала её иногда по вечерам, когда было совсем тяжело, и смотрела на цифры как на обещание. Вот эта сумма — это ещё три месяца. Вот эта — ещё два. Вот эта — и можно идти в банк.
Она мечтала об этой квартире в подробностях, которые сама понимала как немного смешные. Представляла, как они будут выбирать диван. Как она поставит на подоконник горшок с каким-нибудь неприхотливым растением — раньше не заводила, потому что свекровь была против «этой пыли на окнах». Как утром никто не будет стоять у плиты и показывать пальцем на пятна, которых нет.
Как она выспится. По-настоящему, не прислушиваясь к шагам за стеной.
Однажды, когда они лежали вечером в темноте и Кирилл уже почти заснул, Настя сказала:
— Кир, мы почти собрали. Ещё немного — и пойдём смотреть варианты.
— Угу, — сказал он.
— Я уже смотрю объявления. Там есть хорошие в нашем районе.
— Угу.
— Слышишь меня?
— Слышу, Насть. — Он приоткрыл глаза. — Всё будет. Скоро.
Она повернулась к нему и в темноте не могла разглядеть выражения его лица. Просто голос — сонный, привычный, добрый. Она любила этот голос. Ради этого голоса терпела многое.
— Скоро, — повторила она.
Это произошло в пятницу вечером.
Настя вернулась домой позже обычного — задержали на работе — и застала Кирилла на кухне. Он сидел за столом с чашкой и смотрел в неё так, как смотрят, когда думают о чём-то неприятном. Свекровь, судя по тишине, уже ушла к себе.
— Привет, — сказала Настя, ставя сумку. — Ты чего такой?
Кирилл поднял глаза. И Настя почувствовала — по тому, как он смотрел, как чуть свёл плечи — что сейчас будет что-то, от чего она не обрадуется.
— Насть, сядь.
— Не хочу садиться. Говори.
Он помолчал секунду.
— Покупку квартиры придётся отложить. Я деньги матери отдал.
Тишина была такой плотной, что Настя слышала, как тикают часы в коридоре. Советские часы, которые Валентина Сергеевна не позволяла снять со стены.
— Что? — сказала Настя.
— Ей нужен был санаторий. Кардиолог направил. Там курс лечения, и это… У неё своих было недостаточно.
— И ты взял с нашего счёта.
— Я одолжил ей. Она вернёт.
— Когда?
— Ну… когда сможет.
Настя стояла посреди кухни в пальто — она ещё не успела его снять — и смотрела на мужа. Что-то внутри происходило странное: не привычная горячая волна обиды. Что-то холодное и очень чёткое — как будто у неё перед глазами появилась картинка, и она наконец увидела её целиком, со всеми деталями, которые раньше не складывались вместе.
— Кирилл, — сказала она медленно, — это были наши общие деньги.
— Это моя мать.
— Это наши общие деньги. Которые мы откладывали два с половиной года. Которые я зарабатывала вечерами, беря дополнительные заказы, пока ты уже спал. — Она сделала паузу. — Ты посоветовался со мной?
Он открыл рот и закрыл.
— Ты принял решение за нас обоих. Один.
— Насть, это была экстренная ситуация. Она позвонила, я не мог…
— Санаторий — это экстренная ситуация?
— Кардиологический! У неё с сердцем…
— У неё с сердцем проблемы ровно тогда, когда это удобно, — сказала Настя, и в её голосе не было злости, только усталость, ровная и бесконечная. — Кирилл, я не против помочь твоей маме. Правда. Но ты не поговорил со мной. Ты просто взял. И теперь мы остались без денег.
— Не совсем без денег. Я же не всё ей отдал.
— И сколько нам теперь снова копить? — Она наконец сняла пальто и повесила на крючок.
Он назвал примерный срок. Настя кивнула — медленно, как будто сверяла эту информацию с чем-то внутри.
— Понятно.
— Насть, ну не делай так…
— Как — так?
— Вот так. Таким вот тоном.
— У меня нет никакого тона, Кирилл. Я просто стараюсь понять.
Она вышла из кухни, прошла в комнату и закрыла дверь. Не хлопнула — закрыла тихо, что было, пожалуй, хуже.
Ночью она не спала.
Лежала на своём краю кровати и думала — спокойно, отчётливо, как никогда раньше. Кирилл дышал рядом ровно: он умел засыпать быстро, это тоже было его умением, выработанным годами. Не просыпаться, когда неудобно. Не слышать, когда не хочется слышать.
Настя смотрела в потолок и перебирала факты, как перебирают камни в ладони — проверяя вес каждого.
Он взял деньги, не спросив. Это был факт.
Это были её деньги тоже. Это был факт.
Его мать попросила, и он немедленно сказал «да». Это был факт.
Если бы позвонила её мать с аналогичной просьбой — она не знала наверняка, но предполагала, что разговор был бы долгим и сложным.
Его мать не собирается отдавать эти деньги. Это было не факт, это было предположение. Но такое предположение, которое казалось ей стопроцентно верным.
Они проживут здесь ещё — она посчитала в уме. Ещё долго. Ещё много ужинов, множество придирок, много вечеров, когда свекровь садится напротив и говорит о сердце и одиночестве. Ещё много её собственных вечеров с дополнительными заказами, которые она брала ради этой квартиры, которой снова нет.
И вот здесь, в темноте, она позволила себе подумать то, что днём всегда отгоняла.
Может быть, Кирилл и не хочет уезжать. Не потому что любит мать больше, чем жену. А просто потому что здесь удобно. Здесь за ним убирают, здесь готовят, здесь всё устроено и отлажено — чужими руками, её руками. И на квартиру всегда будет «почти накоплена»: то одно, то другое, то мать, то что-нибудь ещё.
Эта мысль была холодной и очень некомфортной. Настя не знала, правда ли это. Но то, что она вообще об этом думает — это уже говорило о чём-то.
Утром она встала раньше Кирилла и раньше свекрови.
Сидела на кухне с кофе, пока за окном рассветало по-февральски — медленно, нехотя. Думала.
Когда пришла Валентина Сергеевна — в шесть, точно по расписанию — Настя посмотрела на неё другим взглядом. Свекровь, увидев её за столом, чуть замешкалась. Видимо, не ожидала.
— Рано сегодня, — сказала Валентина Сергеевна.
— Да, — сказала Настя.
Пауза. Свекровь прошла к чайнику, поставила его. Настя смотрела на её спину — прямую, аккуратную спину женщины, которая никогда ничего не просит открыто и всегда получает именно то, что хочет.
— Кирилл сказал мне про деньги, — произнесла Настя.
Плечи свекрови чуть напряглись. Совсем чуть-чуть.
— Он помог матери. Это нормально.
— Я не говорю, что это ненормально.
— Тогда в чём вопрос?
— Вопросов нет, — сказала Настя. — Просто к сведению.
Это была реплика самой Валентины Сергеевны — «просто к сведению». Свекровь повернулась и посмотрела на неё, и Настя выдержала этот взгляд спокойно, не отводя глаз.
Ничего больше сказано не было. Но что-то в этой кухне изменилось на несколько градусов.
С Кириллом она поговорила вечером. Спокойно поговорила — без крика, без тона, который ему не нравился. Просто сказала то, что думала.
— Мне нужно понять одну вещь. — Она сидела напротив него и смотрела прямо. — Ты хочешь уехать отсюда?
— Конечно хочу.
— По-настоящему хочешь. Не на словах.
Кирилл нахмурился.
— Насть, к чему это?
— К тому, что я два с половиной года живу здесь ради нашего общего плана. Я работаю дополнительно. Я… — она сделала паузу, выбирая слова, — я делаю многое, что не обязана делать. Потому что верю, что мы идём куда-то. Но если мы никуда не идём, мне нужно знать.
— Мы идём. Просто задержались.
— Задержались, потому что ты принял решение один. По очень весомой причине, я понимаю. Но один. — Она посмотрела на него. — Кирилл, если это повторится, я не буду ждать. Я сниму отдельную квартиру. Сама.
Он смотрел на неё.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Ты… ты имеешь в виду, что уйдёшь?
— Я имею в виду, что не собираюсь жить здесь вечно. Если ты хочешь жить со мной — мы живём вместе, но не здесь. Если ты хочешь оставаться здесь — ты можешь оставаться. Но тогда мы серьёзно поговорим о том, что вообще происходит с нами.
Она не сказала «развод». Это слово стояло где-то за ней, как запасной выход, которые она видела, но пока не открывала. Не потому что боялась его. А потому что ещё не была готова решить — нужен ли он.
Кирилл долго молчал. Смотрел на руки. Потом поднял глаза.
— Я облажался, — сказал он.
— Да.
— Я должен был сказать тебе сначала.
— Да.
— Это… мне казалось, что с матерью иначе нельзя. Что это не обсуждается.
— Всё обсуждается, Кирилл. Между нами — всё. Иначе зачем мы вообще вместе?
Он не ответил сразу. Но она видела, что он думает — по-настоящему думает, а не ищет слова, которые её успокоят.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
Настя помолчала.
— Для начала — найди нам съёмную квартиру. Пока копим дальше. Я не могу здесь больше. Я… — она поняла, что голос чуть дрогнул, и выровняла его. — Я устала, Кир. По-настоящему устала.
Он нашёл квартиру через две недели.
Небольшую, не идеальную, в спальном районе на окраине, с окнами на проспект и старой сантехникой. Они ходили смотреть вместе. Настя стояла посреди пустой комнаты и чувствовала, как что-то в ней медленно выдыхает — что-то, что держалось в напряжении так долго, что она забыла, каково это — когда не держишься.
— Ну как? — спросил Кирилл.
Она огляделась. Голые стены. Скрипучий паркет. Подоконник, на который можно поставить что угодно — хоть десять горшков с растениями.
— Берём, — сказала она.
Разговор с Валентиной Сергеевной был предсказуемым — сначала сердце, потом одиночество, потом долгий взгляд, который говорил о неблагодарности. Настя выслушала всё, кивнула и стала паковать вещи. Кирилл в этот раз был рядом. Паковал вместе с ней.
— Она обиделась на тебя? — спросила Настя тихо, когда они выносили последние коробки.
— Мама? — Он помолчал. — Не знаю. Она виду не покажет.
— Это не ответ.
— Я буду звонить. Приезжать. Но жить — нет.
Настя посмотрела на него. Он выглядел немного потерянно — так, как выглядит человек, который делает правильную вещь, но привычка тянет назад.
— Это честно, — сказала она.
В новой квартире первую ночь Настя спала плохо — новое место, чужие звуки, соседи сверху ходили тяжело. Но проснулась сама. Без будильника, без шагов за стеной. Просто открыла глаза и посмотрела в незнакомый потолок.
Тихо.
Кирилл сопел рядом. Уличный фонарь бросал полоску света на стену — рыжеватую, немного дрожащую. Шумел проспект.
Настя лежала и думала, что не знает, как всё сложится. Не знает, достаточно ли того, что он сделал. Не знает, достаточно ли того, что она осталась. Вопросы были непростые и не знала ответа.
Но она была здесь. Не там.
И на подоконнике пустой кухни, который она видела отсюда в приоткрытую дверь, завтра она поставит цветок. Самый неприхотливый, какой найдёт. Пусть растёт.
Это казалось ей сейчас важным — может быть, даже важнее всего остального.
