— Пошла отсюда вон! Мне наплевать, что ты сестра моего мужа! Больше ты от нашей семьи денег не увидишь на свои гулянки и магазины! Тебе и так дали уже почти сто тысяч в этом месяце, но тебе же всё мало! Иди работай, а не попрошайничай! — кричала Катя, швыряя сумку на пуфик в прихожей.
Её голос сорвался на визг, отражаясь от узких стен типовой «двушки», которую они с Андреем снимали уже третий год. Катя только что вернулась с двенадцатичасовой смены, мечтая лишь о горячем душе и тишине, но вместо этого обнаружила в своей квартире картину, от которой в глазах потемнело.
Алина, двадцатипятилетняя сестра Андрея, стояла возле комода в прихожей. Один из ящиков был выдвинут, а его содержимое — счета за коммуналку, запасные ключи, мелочь и старый конверт, где они обычно держали «наличку на черный день», — было бесцеремонно вывалено на поверхность. Золовка даже не вздрогнула от крика. Она лениво перебирала бумажки наманикюренными пальцами с длинными хищными ногтями цвета фуксии.
— Ой, ну чего ты орешь с порога? — Алина скривила губы, словно увидела таракана. Она выглядела как картинка из глянцевого журнала, случайно попавшая в эту серую прихожую с дешевыми обоями. Идеальная укладка, пахнущая дорогим салоном, свежий татуаж бровей, брендовая толстовка, которая стоила больше, чем Катя зарабатывала за две недели. — У Андрея телефон недоступен, а мне срочно надо. Я знаю, что он сюда откладывал. Где конверт?
Катя шагнула вперед, чувствуя, как усталость сменяется ледяной, колючей яростью. Она грубо задвинула ящик комода, чуть не прищемив золовке пальцы. Алина ойкнула и отдернула руку, наградив невестку взглядом, полным презрения.
— Какой конверт, Алина? — Катя говорила уже тише, но в голосе звенела сталь. — Тот самый, из которого мы достали деньги тебе на стоматолога две недели назад? Или тот, который опустел, когда ты «случайно» разбила чужой телефон в клубе? Там пусто. Там ничего нет. Мы живем от зарплаты до зарплаты, благодаря твоим бесконечным «надо».
— Не прибедняйся, — фыркнула золовка, поправляя волосы. — Андрюша нормально зарабатывает. Это ты просто жадная. Мне всего двадцатка нужна. Сапоги, понимаешь? Те, бежевые, ботфорты, я тебе показывала. На них скидка сегодня сгорает. Если я их не куплю, я буду выглядеть как чучело. Все девчонки уже обновили гардероб к осени, одна я хожу как нищебродка.
Катя посмотрела на свое отражение в зеркале шкафа-купе. На неё смотрела изможденная женщина тридцати лет в пуховике, который она купила на распродаже три года назад. Молния на кармане заедала, синтепон сбился после стирок, а цвет из темно-синего превратился в неопределенно-серый. Рядом с сияющей, ухоженной Алиной она казалась собственной бедной родственницей.
— Ты ходишь как нищебродка? — переспросила Катя, расстегивая куртку. Движения были резкими, дергаными. — Алина, на тебе кроссовки за пятнадцать тысяч. Ты на прошлой неделе выставила сторис из ресторана, где чек был больше, чем мы тратим на еду за месяц. Ты ни дня в своей жизни не работала, сидишь на шее у брата и еще смеешь рыться в моем доме в поисках денег?
— Это дом моего брата, — парировала Алина, скрестив руки на груди. — И деньги моего брата. А ты здесь, между прочим, пока просто жена. Сегодня одна, завтра другая. А сестра — это навсегда. Андрюша меня любит, он никогда бы не пожалел для меня какой-то жалкой двадцатки. Это он тебе, видимо, отчет не дает, сколько у него реально бабла, вот ты и бесишься.
— Он мне не дает отчет? — Катя усмехнулась, но улыбка вышла страшной. — Я веду наш бюджет, Алина. Я знаю каждую копейку. Андрей работает на износ, берет доп. смены, таксует по ночам, чтобы закрыть дыры, которые ты пробиваешь в нашем бюджете. Он ходит в куртке, которой место на помойке. У нас в холодильнике — пачка макарон и два яйца, потому что три дня назад ты выпросила у него пять тысяч на «реснички».
Алина закатила глаза, демонстрируя, как ей скучно слушать эти нотации. Она достала свой айфон последней модели — подарок Андрея на прошлый день рождения, ради которого они влезли в рассрочку, — и начала что-то быстро печатать.
— Господи, какая же ты душная, — протянула она. — «Макароны, яйца»… Ну так заработай больше, если тебе макароны жрать надоело. Я-то тут при чем? У меня молодость, мне жить надо сейчас. Андрей понимает, что мне нужно устроить личную жизнь, найти нормального мужика. А как я его найду в старых сапогах? Ты об этом подумала? Нет, ты только о своей кубышке думаешь.
Катя почувствовала, как внутри лопается тонкая нить терпения. Это было не просто наглость, это была какая-то патологическая, непробиваемая уверенность в собственной исключительности. Алина искренне считала, что мир, и особенно кошелек брата, вращается вокруг неё.
— Устраивать личную жизнь ты будешь за свой счет, — отчеканила Катя, подходя к двери и распахивая её настежь. — Сапоги, говоришь? Двадцать тысяч? А совесть у тебя сколько стоит? Ты хоть раз спросила у брата, не устал ли он? Не болит ли у него спина? Нет. Ты приходишь только с протянутой рукой. «Дай, дай, дай».
— Закрой дверь, дует, — поморщилась Алина, не сдвинувшись с места. — Я никуда не пойду, пока Андрей не приедет. Он обещал мне перекинуть денег, но у него, видимо, интернет тупит. Я подожду здесь. И вообще, сделай мне кофе. С дороги голова раскалывается.
Она сбросила кроссовки, небрежно отшвырнув их в сторону обувницы, и в одних носках направилась в сторону кухни, словно была здесь хозяйкой, а Катя — назойливой прислугой, которая мешает отдыхать.
— Стоять! — рявкнула Катя.
Звук был таким громким и неожиданным, что Алина замерла на полпути. Катя схватила её куртку с вешалки — дорогую, кожаную, купленную в прошлом месяце с «премиальных» Андрея — и швырнула её прямо в руки золовке.
— Ты сейчас же уходишь. Никакого кофе. Никакого ожидания. И никаких денег.
— Ты больная? — Алина прижала куртку к груди, глядя на Катю как на сумасшедшую. — Ты не имеешь права меня выгонять. Это квартира моего брата! Я сейчас ему позвоню, и он тебе такое устроит!
— Звони, — Катя сделала шаг к ней, загоняя обратно в прихожую. — Звони кому хочешь. Но в этом доме я больше не позволю тебе вести себя как королева помойки. Ты высосала из нас всё. Мы три года не можем накопить на машину, потому что у Алиночки то депрессия, то день рождения, то новые сапоги. Вон отсюда!
Катя схватила золовку за локоть. Алина взвизгнула, пытаясь вырваться, но Катя, закаленная физическим трудом и годами таскания тяжелых сумок с продуктами, держала крепко. Это не была драка, это было выдворение паразита. Жесткое, бескомпромиссное выталкивание чужеродного тела из своего жизненного пространства.
— Убери от меня свои руки, психопатка! — взвизгнула Алина, вырываясь с неожиданной для её хрупкой комплекции силой. Её лицо, минуту назад выражавшее лишь брезгливую скуку, перекосило от злобы. Идеальная маска спала, обнажив хищный оскал избалованного ребенка, которому впервые в жизни отказали в игрушке. — Ты совсем берега попутала? Ты кто такая вообще, чтобы меня трогать? Приживалка!
Она отступила к стене, поправляя сбившийся воротник дорогой толстовки, и в её глазах, густо подведенных черным, вспыхнул недобрый огонь. Алина перешла в наступление. Ей не было страшно, ей было оскорбительно. Как смеет эта серая мышь, эта вечно уставшая тетка в стоптанных ботинках, указывать ей, сестре Андрея, где её место?
— Ты думаешь, я не вижу, что ты делаешь? — зашипела золовка, тыча в Катю наманикюренным пальцем с длинным острым ногтем. — Ты специально настраиваешь брата против меня! Ты ему в уши льешь, что я транжира, что я много трачу. До твоего появления он был нормальным мужиком! Щедрым, добрым! А с тобой превратился в жмота, который каждую тысячу считает. Это ты из него сделала скупого старика!
Катя слушала этот поток обвинений, и внутри у неё разливалась ледяная пустота. Гнев перегорел, оставив после себя лишь кристальную ясность. Она смотрела на Алину и видела не родственницу, не члена семьи, а чужого, враждебного человека, который искренне верит в свое право паразитировать.
— Я сделала его жмотом? — переспросила Катя пугающе спокойным голосом. Она не кричала, и это пугало Алину больше, чем визг. — Алина, в прошлом месяце ты позвонила в два ночи, потому что тебе не хватило на такси из клуба. Андрей перевел тебе три тысячи. Три тысячи рублей на «Комфорт плюс», потому что в «Экономе», видите ли, укачивает. А я в то утро поехала на работу на автобусе, потому что у меня не было ста рублей на маршрутку. Я шла пешком две остановки под дождем, чтобы сэкономить.
— Ну и дура! — выпалила Алина, презрительно фыркнув. — Кто тебе виноват, что ты себя не ценишь? Женщина должна вдохновлять мужчину зарабатывать, а не экономить на спичках. Я вот себя люблю, поэтому и Андрей тянется мне помогать. А ты? Посмотри на себя. Ты же выглядишь как поломойка. Неудивительно, что он ищет радости, балуя меня. Я для него — праздник, а ты — бытовуха.
Эти слова должны были ударить, унизить, заставить Катю заплакать. Но они лишь окончательно подтвердили диагноз. Алина не понимала человеческого языка. Она жила в мире, где любовь измеряется суммой перевода на карту, а забота — это оплата её прихотей.
— Праздник, значит? — Катя шагнула к обувнице, схватила кроссовки Алины и швырнула их к её ногам. Тяжелая подошва с глухим стуком ударилась о ламинат. — Праздник за сто тысяч в месяц. Знаешь, я даже рада, что мы сейчас говорим. Я наконец-то поняла: ты не просто наглая, ты глупая. Ты думаешь, что этот «праздник» вечный. Что Андрей железный. Что я буду вечно терпеть и жрать пустые макароны, глядя на твои новые губы.
— Мои губы тебя не касаются! — взвизгнула Алина, но начала поспешно всовывать ноги в кроссовки, потому что Катя надвигалась на неё неотвратимо, как бульдозер.
— Касаются, Алина. Еще как касаются. Потому что эти губы сделаны на деньги, которые мы откладывали на лечение зубов Андрею. У него шестерка болит уже полгода, он на обезболивающих сидит, но терпит, потому что «сестренке нужнее, у неё комплексы». Ты сожрала его здоровье. Ты сожрала наш отдых. Ты сожрала мою возможность чувствовать себя женщиной, а не ломовой лошадью.
Катя схватила её за плечо, разворачивая лицом к выходу. Никакой жалости. Никаких сомнений. Она чувствовала под пальцами дорогую ткань толстовки, купленной на их деньги, и это придавало ей сил.
— Не смей меня толкать! — завопила Алина, пытаясь упереться ногами в пол. — Я никуда не пойду! Я буду ждать Андрея! Он придет и вышвырнет тебя, поняла? Это его квартира, а не твоя! Ты здесь никто, просто штамп в паспорте, который можно аннулировать!
— Вон! — рявкнула Катя, распахивая входную дверь.
В лицо ударил прохладный воздух из подъезда, пахнущий сыростью и чужим табаком. На лестничной площадке было тихо, но Кате было плевать, услышат ли соседи. Она навалилась всем телом, выталкивая упирающуюся, визжащую золовку за порог. Алина цеплялась за косяк, её ухоженные ногти скребли по обоям, оставляя царапины — последние следы её пребывания в этом доме.
— Ты пожалеешь! — орала Алина, оказавшись на грязном бетонном полу лестничной клетки. Она едва удержала равновесие, чуть не упав. Её лицо пошло красными пятнами, рот перекосило от бешенства. — Я сейчас же звоню Андрею! Я скажу, что ты меня ударила! Я скажу, что ты украла у меня деньги! Он тебя уроет! Ты сдохнешь в нищете, слышишь?
Катя стояла в дверном проеме, глядя на неё сверху вниз. Внутри было удивительно тихо. Словно нарыв, который мучил её годами, наконец-то вскрылся, и теперь оставалось только вычистить рану.
— Звони, — холодно произнесла Катя. — Расскажи ему всё. Придумай, что хочешь. Мне всё равно. Но если ты еще раз переступишь порог этой квартиры, я спущу тебя с лестницы. И поверь, Алина, мне хватит сил. Я три года тащила на себе твоего брата и твои хотелки, так что выкинуть мусор для меня — не проблема.
Она потянула дверь на себя.
— Сука! — донеслось с площадки, прежде чем тяжелая металлическая дверь с грохотом захлопнулась, отрезая вопли золовки от квартиры.
Катя дважды повернула замок. Щелчки прозвучали как выстрелы, ставящие точку в прошлой жизни. Она прислонилась лбом к холодному металлу двери и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, руки мелко дрожали — не от страха, а от выплеска адреналина. В прихожей всё еще витал запах дорогих, приторно-сладких духов Алины, смешанный с запахом скандала.
Теперь оставалось самое сложное. Алина не ушла. Она стояла там, за дверью, и набирала номер. Катя знала это наверняка. Через полчаса, максимум сорок минут, здесь будет Андрей. И этот разговор будет куда страшнее, чем визги избалованной девицы. Но отступать было некуда. Катя посмотрела на разбросанные по тумбочке ключи, которые так и не нашла золовка, и медленно пошла на кухню. Ей нужно было выпить воды и приготовиться к финальному бою, в котором, она уже знала, победителей не будет.
— Ты совсем с катушек слетела? — Андрей влетел в квартиру, даже не вытерев ноги о коврик. Грязь с его ботинок черными комьями отлетала на светлый ламинат, но он этого не замечал. Его лицо было красным, взмокшим, глаза лихорадочно блестели. Он выглядел как человек, готовый броситься в драку, чтобы защитить самое дорогое, что у него есть. И, к сожалению, этим «дорогим» была не жена.
Катя сидела на кухне за пустым столом, сжимая в руках чашку с остывшей водой. Она даже не обернулась на грохот двери. Внутри неё всё замерло, превратившись в твердый, холодный камень.
— Я тебя спрашиваю, что ты устроила?! — Андрей ворвался на кухню, нависая над ней. От него пахло потом, дешевым табаком и усталостью. — Алина звонила, она в истерике! Говорит, ты её чуть ли не избила, вышвырнула как собаку на лестницу! Ты в своем уме, Катя? Это моя сестра! Моя родная кровь!
— Она рылась в наших вещах, Андрей, — тихо ответила Катя, поднимая на мужа усталый взгляд. — Она пришла без звонка, открыла комод и искала деньги. Как воровка.
— Не смей называть её воровкой! — взревел Андрей, ударив ладонью по столу так, что чашка подпрыгнула и перевернулась, разлив воду. — Она искала то, что я ей обещал! Я просто не успел перевести, замотался на заказе. Она знала, что там лежит заначка. Это наши семейные деньги, и я имею право ими распоряжаться! А ты… ты повела себя как базарная хабалка! Девочка плачет в машине, у неё давление поднялось, руки трясутся!
— Девочка? — Катя медленно встала, вытирая воду со стола бумажной салфеткой. Её спокойствие бесило Андрея еще больше. — Этой девочке двадцать пять лет. У неё давление поднялось не от обиды, а от того, что ей не дали двадцать тысяч на очередную тряпку. Андрей, очнись. Ты видишь, во что ты одет? У тебя куртка на спине разошлась по шву, я её зашивала уже три раза. Ты работаешь по четырнадцать часов. Ради чего? Чтобы Алина купила сапоги, потому что старые «не в тренде»?
— Дались тебе эти сапоги! — Андрей отмахнулся, словно от назойливой мухи. Он прошел к холодильнику, дернул дверцу, надеясь найти там ужин, но увидел лишь пустые полки, освещенные тусклой лампочкой. Это разозлило его окончательно. — Вот, полюбуйся! Жрать нечего! Зато ты деньги считаешь! Если тебе так жалко эти несчастные двадцать тысяч для моей сестры, так иди и заработай больше! Что ты мне мозги компостируешь своим пуховиком и моими зубами? Ну, болит зуб, и что? Я мужик, я потерплю. А она — девушка, ей надо выглядеть достойно, ей надо жизнь устраивать!
Катя смотрела на него и чувствовала, как последние крупицы надежды рассыпаются в прах. Перед ней стоял не муж, не партнер, а фанатик. Человек, попавший в секту под названием «Младшая Сестрёнка». Он искренне не понимал. Для него жертвенность была нормой, а попытка Кати сохранить бюджет — предательством.
— То есть, по-твоему, это нормально? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Нормально, что мы за три года брака не накопили ни рубля? Нормально, что мы живем в долг, чтобы Алина тусовалась по клубам? Андрей, мы сто тысяч спустили на неё в прошлом месяце! Сто тысяч! Это твои две зарплаты!
— Не считай мои деньги! — рявкнул он, тыча в неё пальцем. — Я их зарабатываю, я и решаю! Алина сейчас в сложной ситуации. У неё депрессия, она ищет себя. Кто её поддержит, если не я? Родителей нет, мы одни остались. Я обещал маме, что буду о ней заботиться! А ты… ты просто завидуешь. Да, завидуешь! Потому что она молодая, красивая, яркая, а ты превратилась в нудную пилу, которая только и знает, что бубнить про экономию. С тобой тошно находиться в одной комнате, Катя.
Эти слова ударили сильнее пощечины. Катя молчала, чувствуя, как внутри что-то щелкнуло и окончательно встало на свои места. Он назвал её пилой. Он назвал её завистливой. Он, человек, ради которого она отказывала себе в чашке кофе по утрам, чтобы купить домой нормального мяса ему на ужин.
— Значит, тошно? — переспросила она безэмоционально.
— Тошно! — подтвердил Андрей, распаляясь. — Ты стала мелочной, злой теткой. Я женился на другой женщине, а не на бухгалтере с калькулятором вместо сердца. Короче так. Сейчас ты звонишь Алине и извиняешься. Потом переводишь ей эти проклятые двадцать тысяч. И чтобы я больше не слышал ни слова про мои траты на сестру. Не нравится — ищи вторую работу, раз тебе на свои хотелки не хватает.
Он демонстративно отвернулся, достал телефон и начал набирать сообщение — видимо, утешать «бедную девочку». Он был уверен в своей правоте. Он был уверен, что Катя сейчас поплачет, проглотит обиду, как делала это сотни раз до этого, и сделает так, как он сказал. Ведь куда она денется? Это же семья. В его понимании семья выглядела именно так: он — герой-спаситель, Алина — принцесса, а Катя — обслуживающий персонал, который должен молча обеспечивать тылы и не отсвечивать.
Катя смотрела на его сутулую спину в грязной куртке. Она видела, как дрожат его пальцы, когда он печатает, видела седину, пробившуюся в его волосах раньше времени. Ей вдруг стало его жаль. Не той любовной жалостью, что была раньше, а брезгливой жалостью, с которой смотрят на больное животное, которое уже нельзя вылечить.
— Ты прав, Андрей, — тихо сказала она.
— Что? — он обернулся, удивленно вскинув брови, ожидая скандала, но не согласия.
— Ты прав. Мне действительно не хватает на мои хотелки. И я действительно стала другой.
Андрей самодовольно ухмыльнулся.
— Ну вот, давно бы так. Сразу бы поняла, что была неправа, и не было бы этого цирка. Ладно, проехали. Переводи деньги и давай что-нибудь придумаем с ужином, закажи пиццу, что ли… Я голодный как волк.
Он прошел в комнату и плюхнулся на диван, включив телевизор. Он даже не заметил, что Катя не взяла телефон. Он не заметил, как изменился её взгляд. Для него конфликт был исчерпан: жена поставлена на место, сестра получит желаемое, статус-кво восстановлен. Он не знал, что в этот момент в прихожей Катя уже доставала с верхней полки шкафа старый дорожный чемодан, который они покупали для совместного отпуска, в который так ни разу и не поехали.
В спальне было тихо, только слышался резкий, жужжащий звук молнии на чемодане. Катя не металась по комнате, не сбрасывала вещи в кучу. Она укладывала всё методично, аккуратно, словно собиралась в длительную командировку, из которой не планировала возвращаться. Свитера, джинсы, белье, документы — всё исчезало в недрах старого, потертого чемодана. Она даже не чувствовала боли, только странное, пьянящее облегчение, будто с плеч сняли мешок с цементом, который она тащила в гору последние три года.
Андрей в соседней комнате громко смеялся над какой-то комедией по телевизору. Он был абсолютно уверен, что воспитательная беседа прошла успешно. Жена «проглотила», сейчас посидит, подуется для вида, а потом выйдет, извинится и переведет деньги Алине. В его картине мира бунт на корабле был подавлен. Он даже не обернулся, когда Катя вышла в прихожую, волоча за собой тяжелый чемодан. Колесики глухо прогрохотали по стыкам ламината, но звук телевизора заглушил этот шум.
Катя оделась быстро. Тот самый старый пуховик, который так презирала Алина, привычно лег на плечи. Она посмотрела на себя в зеркало: уставшая, без макияжа, но с глазами человека, который наконец-то проснулся после долгого кошмара. Она достала из кошелька свою зарплатную карту — единственное, что у неё было своего, — и положила на тумбочку связку ключей от квартиры.
— Ты куда собралась на ночь глядя? — голос Андрея прозвучал лениво из дверного проема гостиной. Он всё-таки услышал шум и вышел, жуя яблоко. Увидев чемодан, он не испугался, а лишь скривил губы в насмешливой ухмылке. — Опять этот цирк? Решила к маме сбежать, чтобы я за тобой побегал? Катя, тебе тридцать лет, а ведешь себя как подросток. Раздевайся, пицца сейчас приедет.
— Я не к маме, Андрей, — спокойно ответила Катя, застегивая ботинки. Она даже не посмотрела на него. — Я сняла квартиру еще днем. Пока ты рассказывал мне, какая я меркантильная и завистливая, я перевела залог.
Андрей замер, перестав жевать. Усмешка медленно сползла с его лица, сменяясь раздражением. Он не верил. Он просто не мог поверить, что его удобная, привычная, безотказная жена способна на поступок.
— Ты что, серьезно? — он шагнул к ней, загораживая проход. — Из-за двадцати тысяч? Из-за сраных сапог ты рушишь семью? Ты понимаешь, что назад дороги не будет? Я не буду тебя уговаривать вернуться. Если ты сейчас уйдешь, это всё. Конец.
— Это не из-за сапог, Андрей, — Катя выпрямилась, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни слез, ни ненависти, только безразличие. — Это из-за того, что нас никогда не было. Был ты и твоя сестра. А я была просто ресурсом. Кошельком, кухаркой, уборщицей. Я устала быть третьей лишней в вашем браке с Алиной.
— Не смей так говорить! — вспыхнул Андрей, сжимая кулаки. — Алина — моя семья!
— Вот именно. Она — твоя семья. А я — так, прохожая. Вот я и прохожу мимо.
Катя взялась за ручку чемодана. Андрей стоял столбом, переваривая услышанное. В его голове не укладывалось, как можно бросить мужа из-за такой «мелочи». Ему стало страшно, но страх тут же сменился злостью. Ах так? Ну и катись! Посмотрит он, как она приползет через неделю, когда деньги на съем кончатся.
— Ну и вали! — крикнул он ей в спину. — Вали! Кому ты нужна, старая, с прицепом проблем? Только учти: денег я тебе не дам ни копейки!
— Мне не нужны твои деньги, Андрей, — Катя открыла дверь. — Я забрала свои. Те, что я откладывала с подработок. И свою часть с общего счета я тоже перевела. Так что за квартиру в следующем месяце плати сам. И кредит за айфон Алины — тоже сам.
Андрей побледнел. Он метнулся к тумбочке, схватил свой телефон, дрожащими пальцами открыл банковское приложение. На общем счете, где еще утром лежала сумма на аренду и еду, оставались жалкие копейки. Катя забрала ровно половину, до рубля. Честно. Но для Андрея это была катастрофа.
— Ты… ты крыса! — прохрипел он, глядя на экран. — Ты оставила меня без денег?! А как я буду платить за хату? А Алина? Ты украла у нас будущее!
— Я вернула себе свое прошлое, — ответила Катя.
Она перешагнула порог. Дверь закрылась не громко, не с хлопком, а с тяжелым, финальным щелчком замка. Андрей остался стоять в прихожей один. Тишина квартиры, которая раньше казалась уютной, теперь давила на уши. Он остался один на один с грязным полом, пустым холодильником и долгами.
«Вернется, — лихорадочно думал он, меряя шагами коридор. — Никуда не денется. Испугается одиночества и прибежит. Я еще посмотрю, пускать её или нет. Пусть на коленях ползает».
Он пытался разжечь в себе гнев, чтобы заглушить подступающую панику. Он же мужчина, он глава семьи, он прав! Он просто заботился о младшей сестре, разве это преступление? Это Катя — предательница. Это она разрушила всё из-за своей жадности.
В этот момент его телефон звякнул, оповещая о новом сообщении. Андрей схватил его, надеясь увидеть имя жены, надеясь прочитать слова раскаяния: «Прости, я погорячилась, я сейчас вернусь». Сердце подпрыгнуло в груди.
На экране светилось имя «Алиночка».
Он открыл сообщение.
«Андрюш, ну ты где пропал? Магазин через час закрывается, переводи быстрее, а то мой размер купят! И еще, кинь сверху пятерку, мы тут с девчонками решили отметить покупку, в караоке пойдем. Люблю тебя, ты лучший брат!»
Андрей смотрел на эти строчки, и буквы начали расплываться перед глазами. Он перевел взгляд на закрытую дверь, за которой исчезла Катя. Потом посмотрел на пустую тумбочку, где раньше лежал конверт с заначкой. Потом снова на сообщение.
— Пятерку… — прошептал он в пустоту квартиры. — На караоке…
Он медленно осел на пуфик, сжимая телефон в руке так, что побелели костяшки. Впервые за много лет в его голове прояснилось, но это прозрение пришло слишком поздно. Он был один. Совершенно один. И единственным человеком, которому он был нужен, была сестра, которой на самом деле был нужен только его кошелек. А кошелек теперь был пуст.
Андрей замахнулся и со всей силы швырнул телефон в стену. Аппарат с хрустом ударился об обои и упал на пол, разлетевшись на куски. Экран погас, навсегда похоронив в себе сообщение о любви лучшего брата. Но тишину квартиры это не спасло. Скандал закончился. Началась расплата…
