Звон вилки о фарфор прозвучал в вечернем воздухе как выстрел стартового пистолета.
— Мам, ну давай рассуждать логически, без вот этих твоих вздохов. — Игорь вытер губы салфеткой, старательно отводя взгляд в сторону окна. — Дача стоит пустая второй год. Гниет, фундамент, небось, уже повело. А мне машину менять надо критически. На этом корыте я к клиентам подъезжать стесняюсь, меня охрана на парковку бизнес-центра через раз пускает. Это вопрос статуса, понимаешь? Статуса!
Я смотрела на сына, пытаясь найти в этом одутловатом лице с бегающими глазками черты того милого мальчика, который когда-то тащил мне одуванчики. Рядом сидела Света, нервно ковыряя вилкой в салате. Моя дочь, моя кровиночка, которая полчаса назад намекнула, что трешка в центре для одной пенсионерки — это «нерациональное использование семейных активов».
— Ипотека душит, мам, сил больше нет, — подхватила Света, поймав ободряющий взгляд брата. — Мы с Димой уже год на море не были, дети йода не видят. А ты тут одна, в трех комнатах, как в музее. Эхо гуляет, коммуналка растет.
Невестка Лена, дожевывая солидный кусок буженины, энергично закивала, отчего ее массивные серьги звякнули.
— Валентина Павловна, правда, зачем вам эти грядки? Продадим дачу, вам часть денег на депозит положим, проценты будут капать. На лекарства, на массажи. Старость же не за горами.
На лекарства. Мне шестьдесят два года. Я плаваю в бассейне три раза в неделю, держу спину ровно и читаю Ахматову наизусть без запинки. Но для них я уже, видимо, отработанный материал, доживающий элемент. Я для них теперь просто ресурс, который нужно грамотно освоить.
В груди сперло так, будто туда залили бетон. Не от боли физической, нет. От обиды густой и липкой, перекрывающей кислород. Я всю жизнь положила на этот алтарь: две работы, кружки, репетиторы, лучшие вузы. Себе отказывала в лишней паре сапог, штопала колготки, лишь бы у Игореши были фирменные кроссовки, а у Светочки — платье на выпускной «не хуже, чем у Люськи из пятого подъезда».
И вот он, финал, благодарность в чистом виде.
Я медленно обвела их взглядом, задерживаясь на каждом лице. Они ждали. Не моего согласия или мудрого слова. Они ждали, когда я сдамся и подпишу все, что им нужно.
— А вы не подумали, — тихо начала я, чувствуя, как предательски дрожат пальцы, сжимающие край скатерти, — что дача — это память об отце? Что он этот дом своими руками строил? Что я люблю свои розы, которые там посадила? Что эта квартира…
— Ой, мама, опять ты за свое! — перебил Игорь, поморщившись, как от зубной боли. — Память в хлеб не намажешь и в бак не зальешь. Сейчас другое время, мама. Жесткое, прагматичное.
Жесткое. Значит, вы хотите жесткости?
Я вспомнила свои годы в народном театре, роль Раневской в «Вишневом саде». Как я тогда плакала на сцене, прощаясь с прошлым, и зал рыдал вместе со мной. Ну что ж, дорогие мои детки, хотите спектакль? Будет вам премьера.
Я театрально, широким жестом схватилась за левую сторону груди, точно там разорвалась граната. Издала сдавленный, хрипящий звук — что-то среднее между стоном умирающего лебедя и последним вздохом. Закатила глаза так, что увидела собственные веки изнутри, и позволила телу обмякнуть.
И рухнула. Не просто упала, а именно рухнула — красиво, чуть боком, на мягкую спинку дивана, а оттуда плавно, но тяжело сползла на подушки.
— Мама! — взвизгнула Света где-то на периферии сознания.
Стул с грохотом отлетел к стене. Послышался тяжелый топот ног и запах перегара от Игоря, который успел-таки дернуть коньяку, пока я накрывала на стол.
— Воды! Лена, воды тащи! — истерично крикнул сын.
— Какой воды, дурак, она не глотает! Скорую зови! У нее инсульт, по ходу, или инфаркт! — рявкнула Лена командным голосом.
Я лежала, не шелохнувшись, контролируя каждый мускул. Веки были плотно сжаты, но слух обострился до предела, улавливая малейшие шорохи. Я слышала, как Света судорожно тычет пальцами в экран телефона, ломая нарощенные ногти. Слышала тяжелое, сиплое дыхание Игоря прямо над моим ухом.
— Алло! Скорая? Тут маме плохо. Да, упала. Не говорит. Глаза закрыты, но дышит. Адрес… Да, центр.
Ожидание тянулось вечностью, каждая минута казалась часом. Меня перетащили на кровать небрежно, как мешок с картошкой: Игорь больно схватил за плечо, Лена дернула за ногу, чуть не вывихнув лодыжку.
— Тяжелая какая, господи, — пропыхтела невестка, отдуваясь. — Вроде худая с виду, жилистая, а кости тяжелые, как чугунные.
Лежать неподвижно — адский труд, требующий невероятной выдержки. Нос чесался немилосердно, хотелось сглотнуть накопившуюся слюну, поправить сбившуюся юбку. Но я держалась. Я была Великой Актрисой в своем, возможно, последнем выходе.
Приехал врач. Усталый мужской голос, запах дешевого табака и резкого антисептика. Холодная мембрана фонендоскопа коснулась груди, затем пальцы грубовато приподняли мне веко.
— Давление в норме, кардиограмма чистая. Зрачки на свет реагируют, но вяло. Тонус мышц странный, сопротивления нет, — бормотал он себе под нос.
— Доктор, это инсульт? — в голосе Светы я уловила не столько страх за мать, сколько ужас перед грядущими проблемами.
— Клинической картины инсульта нет. Больше похоже на глубокий психогенный ступор. Истерическая реакция организма на стресс. Защитный механизм: «выключиться», чтобы не перегореть.
— И что делать? В больницу? — спросил Игорь без энтузиазма.
— Можно в больницу, в неврологию. Но мест в палатах нет, будет лежать в коридоре. Да и смысл? Ей покой нужен. Если это психосоматика, она может завтра очнуться, а может и через неделю.
— В коридоре не надо, — быстро вставила Лена. — Заразится еще чем. Давайте мы ее дома оставим? Стены лечат.
— Дело ваше, пишите отказ от госпитализации, — равнодушно зевнул врач. — Наблюдайте. Если дыхание ухудшится — вызывайте повторно.
Дверь хлопнула, щелкнул замок. Врач ушел, оставив меня наедине с моими стервятниками, которые только что сэкономили на моем здоровье.
В комнате повисла тяжелая, ватная атмосфера, нарушаемая лишь гудением холодильника из кухни. Я слышала, как они переглядываются, чувствуя их растерянность.
— Полный покой… — протянула Лена язвительно. — И уход. Это что значит? Памперсы менять? С ложечки кормить?
— Я не смогу, сразу говорю, — тут же открестилась Света, и голос ее задрожал. — У меня отчетный период, я ночую на работе. И Димка с ангиной, мне нельзя инфекцию таскать.
— А я тем более! — взвился Игорь. — Я мужик, мне семью кормить надо, я не сиделка. Лена, может ты? Ты же график свободный имеешь.
— Сдурел? — фыркнула невестка так, что я представила ее перекошенное лицо. — У меня салон, клиенты, запись на месяц вперед. Я маникюр по пять тысяч делаю, мне в горшках ковыряться? И вообще, это твоя мать, Игорь Николаевич.
Я лежала и чувствовала, как внутри закипает холодная лава. Они не спросили, больно ли мне. Они не заплакали. Они делили обязанности по уходу за матерью, как делят тухлую рыбу — кому выносить на помойку.
Прошло три часа.
Тело затекло так, что казалось чужим, деревянным. Левая нога онемела полностью, в поясницу словно вбили раскаленный кол. Но самое страшное — это звуки. Они принесли торт. Тот самый «Наполеон», который я пекла вчера полдня, раскатывая тончайшие коржи, стараясь порадовать их домашним.
Теперь этот сладкий ванильный запах смешивался с ароматом крепкого чая и казался мне приторным, тошнотворным. Они жрали мой торт в моей спальне, поставив тарелки прямо на прикроватный столик, в двух метрах от моего «бессознательного» тела.
Звуки жевания Лены были невыносимы. Влажный, причмокивающий звук, словно чавкает свинья у корыта.
— Ну и что делать будем стратегически? — спросила она с набитым ртом, роняя крошки. — Сиделку нанимать дорого. Сейчас цены — космос. Тридцать-сорок тысяч минимум, плюс питание.
— У нас ремонт встал, — напомнил Игорь угрюмо. — Каждая копейка на счету. Плитку итальянскую заказали, предоплату внесли, вернуть нельзя.
— Может, в платный пансионат? — голос Светы зазвучал деловито, послышался звук пальцев по экрану смартфона. — Я тут гуглила. Есть вариант в Подмосковье. «Зеленая Роща». Сдадим мамину квартиру, центр все-таки, эти деньги пойдут на оплату содержания. Там воздух, природа, сосны…
— Ага, и врачи, которые овощей не лечат, а только колят снотворное, — буркнул Игорь. — Сдашь их туда, а через месяц — звонок: «Забирайте тело». Знаю я эти богадельни, у нас у начальника так тещу уморили.
— Ну а что ты предлагаешь? — Света раздраженно звякнула ложечкой о чашку, и этот звук сверлил мой мозг, как бормашина. — Жить с ней здесь? Превратить квартиру в лазарет? Она же может годами так лежать! Ты понимаешь? Годами!
Годами.
Моя дочь уже похоронила меня заживо. Вычеркнула из списков живых. Списала в утиль, как сломанный тостер.
— Слушайте, а вдруг она… ну, того? — понизил голос Игорь до шепота. — Врач сказал «может не очнуться». Мозг умер, а тело живет рефлексами. Овощ.
Овощ. Вот, значит, кто я теперь для своего первенца.
Я хотела вскочить. Схватить тяжелую хрустальную вазу с тумбочки и запустить в них. Огреть мокрым полотенцем по сытым мордам. Закричать так, чтобы в окнах напротив лопнули стекла.
«Ах вы, паразиты, — думала я, сжимая зубы так, что сводило челюсть. — Я вам дам пансионат! Я вам дам овощ! Я вас самих сдам в зоопарк, в клетку к шакалам, там вам самое место!»
Но я лежала. Неподвижная, как статуя Командора. Только сердце билось о ребра, как пойманная птица в клетке. Тук-тук-тук. Ярость придавала сил, наполняла вены ледяным огнем. Я должна узнать всё. До самого дна их черных душ.
— Квартира хорошая, ликвидная, — мечтательно протянула Лена. — Потолки высокие, сталинка. Если сдавать — тысяч восемьдесят-девяносто можно просить смело. На самый лучший пансионат хватит, и нам еще тридцатка останется чистыми. Пополам поделим?
— Конечно пополам, — быстро согласился Игорь, оживляясь. — Только чур, сделкой я занимаюсь. У меня риэлтор знакомый есть, все оформит быстро, без лишних вопросов.
— Знаем мы твоих знакомых, — хмыкнула Света. — Сама найду, через агентство надежнее.
Они уже делили шкуру неубитого медведя. Мою шкуру. Мою квартиру, где каждый угол, каждая трещинка были родными. Где я качала их в колыбели, не спала ночами, когда у них резались зубки. Где мы праздновали Новый год, и отец, Николай, приносил огромную елку под потолок…
Хорошо, что Коля не видит этого позора. Его сердце разорвалось бы второй раз.
— Ладно, утро вечера мудренее, — зевнул Игорь громко и протяжно. — Давайте спать. Света, ты на диване в гостиной, мы с Леной тут, наверное… Хотя нет, тут атмосфера гнетущая.
— Я тут не лягу! — возмутилась Лена. — Рядом с телом? Ты что!
— Ну не на пол же… Ладно, пойдем в гостиную, на диване вдвоем, а Света на кресле-кровати.
В итоге они ушли, оставив дверь приоткрытой. Я слышала, как они возятся в коридоре, делят подушки, ворчат друг на друга.
Я осталась одна в темноте. Слезы текли по вискам, щекоча кожу, затекая в уши, но я не могла их вытереть. Я плакала молча, без всхлипов. Оплакивала не себя. Оплакивала своих детей. Тех маленьких, чудесных малышей, которые когда-то бежали ко мне с разбитыми коленками, которые рисовали мне кривые открытки на 8 марта…
Где я упустила момент? В какой миг они превратились в этих монстров? Когда любовь заменилась калькулятором в их глазах?
Полночь.
Дом затих, погрузившись в ночное оцепенение, нарушаемое лишь звуком проезжающих машин за окном да храпом Игоря из соседней комнаты. Уличный фонарь выхватывал из темноты кусок тюля и полированный бок шкафа.
Вдруг — шорох. Тихие, крадущиеся шаги. Шлепанье босых ног по паркету.
В комнату вошли двое. Силуэты Светы и Лены были едва различимы. За ними, почесываясь и зевая, плелся сонный Игорь.
— Ты уверена, что сейчас надо? — шепот Игоря был сиплым со сна.
— Уверена, — зло шипела Света. — Я вспомнила. Она недавно говорила тете Гале по телефону, что перебирала шкатулку. Красную такую, бархатную. Там же бабушкин гарнитур с сапфирами! Он денег стоит немеряно, антиквариат!
— И папины золотые часы, наградные, — добавил Игорь, мгновенно просыпаясь.
— Если ее в пансионат оформлять, там же украдут всё санитарки, к гадалке не ходи! — голос Лены дрожал от жадности и возбуждения. — Вынесут и не заметишь, скажут, так и было. Опись-то никто не делает честную.
— Точно! — поддакнула Света. — Надо перепрятать. Или лучше поделить сейчас, чтобы не потерялось. На ответственное хранение, так сказать.
Я слышала, как выдвигаются ящики комода. Противный скрип дерева о дерево. Шуршание белья, которое они бесцеремонно ворошили.
— Вот она! — торжествующий выдох Лены, словно она нашла клад пиратов.
Они подошли к кровати. Ко мне. Стол был завален грязной посудой, поэтому они не придумали ничего лучше.
Щелкнул замок шкатулки. Этот звук я знала наизусть. В этой шкатулке хранилась история нашей семьи, моя жизнь в металле и камне. Кольцо прабабушки, которое пережило блокаду и голод. Серьги, подаренные мужем на рождение Светы. Цепочка, которую Игорь купил мне с первой зарплаты грузчика… Тогда он был другим, настоящим.
— Ого! — выдохнул Игорь. — А я и забыл, сколько тут всего добра.
— Включай фонарик на телефоне, только яркость убавь, — скомандовала Света.
Резкий луч света резанул по глазам даже сквозь веки, но я заставила себя не дрогнуть.
— Куда высыпать? — спросила Лена. — На столе места нет.
— Да прям сюда, на одеяло. В ногах. Ей всё равно, она ничего не чувствует, нервные окончания отключены.
Они перевернули шкатулку.
На мои ноги, укрытые одеялом, посыпался холодный тяжелый дождь. Металл звякнул о металл. Тяжесть золота и камней придавила голени. Это было почти физически больно — чувствовать, как твоя память превращается в добычу мародеров, как они оскверняют мое ложе.
— Чур, мне серьги с бриллиантами! — зашипела Света, и я почувствовала, как она хищно выхватывает их из кучи. — Они мне под цвет глаз. Я давно на них смотрела. Мама все равно их не носит, бережет в коробке. А чего беречь? Жизнь проходит!
— А мне кольцо с рубином, — потянула руку Лена, задев мое колено. — Игорь, скажи ей! Ты же мужчина! Мама всегда хотела, чтобы это фамильное кольцо досталось твоей жене! Помнишь, она говорила на свадьбе?
Я никогда такого не говорила. Это ложь. Это кольцо я берегла для внучки. Которой еще нет, и, видимо, с такими родителями, не дай бог ей родиться.
— Да берите что хотите, девки, — махнул рукой Игорь. Его голос звучал равнодушно и устало. — Мне бы цепь ту золотую, толстую. И печатку отцовскую. Я их в ломбард сдам завтра же, долг закрою по кредитке. А то коллекторы звонят уже, угрожают.
Ломбард. Отцовскую печатку. Символ его чести, его трудовых рук. В ломбард.
— Маме-то уже всё равно, она овощ, — продолжил сын философски. — Ей золото ни к чему, только пролежни натирать лишний раз. А нам жить надо, у нас проблемы реальные.
Они копошились в моих драгоценностях, как навозные жуки. Звяканье, шепот, жадные вздохи, споры.
— Эта брошка — стекло, дешевка чешская, — фыркнула Света, отбрасывая в сторону старинную бижутерию, подарок моей мамы, который мне был дороже золота.
— А вот это браслет тяжелый, полновесный, грамм двадцать будет, — взвешивала на руке Лена, прикидывая цену лома.
Меня трясло изнутри. Мелкая дрожь проходила по телу, но они были так увлечены дележкой, что не замечали этого. Или думали, что это судороги агонизирующего тела.
Я чувствовала себя оскверненной, раздавленной. Будто они сдирали с меня кожу живьем, кусок за куском.
— Слушай, оно не лезет! — капризный голос Лены резанул слух, вырывая меня из оцепенения.
Я приоткрыла один глаз — крошечную щелочку, незаметную в полумраке. В свете фонарика увидела раскрасневшееся, потное лицо невестки. Она с остервенением пыталась натянуть мое рубиновое кольцо на свой пухлый палец.
— Ну что за кости у неё были! — злилась Лена, дергая рукой и чуть не плача. — Узкие, как у курицы. Надо растягивать. Завтра к ювелиру пойду, пусть распилит и вставит кусок.
— Аккуратнее, дура, камень не поцарапай, он дороже твоей почки, — буркнула Света, примеряя колье перед зеркалом шкафа и любуясь собой.
Игорь сидел на краю кровати, сгорбившись, и скручивал золотую цепь в тугой клубок.
Хватит. Комедия окончена.
Чаша переполнилась и треснула. Последняя капля упала, пробив гранит моего материнского терпения. Больше не было матери Валентины. Была только оскорбленная женщина, хозяйка, в чей дом ворвались варвары и мародеры.
Я сделала глубокий вдох, наполняя легкие воздухом до отказа. Мышцы, затекшие за пять часов неподвижности, отозвались острой болью, но я заставила их работать, повиноваться моей воле.
В тот момент, когда Лена в очередной раз дернула кольцо, причитая про «кривые пальцы», я резко открыла глаза. Широко, во всю мощь.
И молниеносно села на кровати, как пружина.
Резко. Неожиданно. Одеяло слетело, золото со звоном посыпалось на пол, раскатываясь по паркету.
Я схватила Лену за запястье. Сжала руку так, что мои ногти вонзились в ее кожу — откуда только силы взялись в моем теле?
Лена взвизгнула. Коротко, сдавленно, как придушенная крыса. Она уставилась на меня расширенными от животного ужаса глазами. Рот ее открылся в беззвучном крике, воздух застрял в горле.
— Не кольцо надо растягивать, Леночка, — произнесла я. Мой голос звучал гулко, низко, громоподобно, заполняя собой всю комнату. Это был голос не пенсионерки. Это был голос трагической актрисы, играющей разгневанную Медею. — А совесть! Хотя в твоем случае там растягивать нечего — её просто нет!
Эффект был подобен взрыву вакуумной бомбы.
Света, стоявшая у зеркала, подпрыгнула на месте и выронила колье. Оно шлепнулось на пол тяжелой змеей. Дочь взвизгнула так пронзительно, что, казалось, у соседей снизу завыли собаки. Она попятилась, запуталась в ногах, споткнулась о ковер и плюхнулась на пятую точку, таращась на меня, как на ожившего покойника.
Игорь, сидевший на краю, вскочил, запутался ногами в покрывале и с грохотом рухнул со стула, хватаясь за сердце. Теперь уже по-настоящему. Лицо его посерело, губы затряслись.
— Мама?! — прохрипел он, отползая к двери на карачках, не в силах встать. — Ты… ты… Живая?
Лена попыталась вырвать руку, дернулась всем телом, но я держала крепко, мертвой хваткой. Я приблизила свое лицо к ее лицу, глядя прямо в бесстыжие глаза. Она пахла липким страхом и моим тортом.
— Пустите… — прошептала она, икая от испуга. — Валентина Павловна… мы… мы просто… мы хотели сохранить… чтобы не пропало…
— Чтобы не пропало? — я отшвырнула ее руку с такой брезгливостью, словно коснулась ядовитого слизняка.
Я встала с кровати. Медленно. Величественно. Распрямила спину, чувствуя, как хрустят позвонки. Ночная рубашка упала складками, как королевская мантия. В свете уличного фонаря и дрожащего в руке Светы телефона я, наверное, выглядела как древнегреческая богиня возмездия.
— Мама… ты исцелилась?! — лепетал сын, пытаясь подняться, опираясь о стену. — Это чудо… Врач же сказал…
— Исцелилась, — отчеканила я, и каждое слово падало камнем.
Я наклонилась и подняла с пола цепочку. Сжала ее в кулаке так, что грани впились в ладонь. Металл холодил кожу, напоминая о реальности происходящего.
— От слепой материнской любви исцелилась мгновенно! Как рукой сняло. Прямо в тот момент, когда ты, сынок, решил сдать отцовскую память, его честь и славу, в грязный ломбард за копейки.
В комнате наступило полное безмолвие. Слышно было только, как где-то далеко лает собака, да судорожные всхлипы и икота Лены нарушали покой ночи.
Я подошла к выключателю и решительно врубила верхний свет. Люстра вспыхнула безжалостно ярко, осветив этот позор во всех деталях. Разбросанные по полу украшения, перекошенные страхом лица, крошки от торта на ковре, пятна на скатерти.
Они щурились, как кроты, вытащенные на яркое солнце, прикрывали глаза руками.
— Вон отсюда, — сказала я. Спокойно. Тихо. Но в этом шепоте было больше угрозы и силы, чем в самом громком крике.
— Мам, ну куда мы сейчас… ночь же, транспорт не ходит… — начала было Света, пытаясь улыбнуться заискивающей, жалкой улыбкой побитой собаки. — Мы же пошутили… Мы просто проверяли… Мы волновались!
— Проверяли? — я усмехнулась, и улыбка вышла страшной. — Проверка пройдена, дорогие мои. Результат отрицательный. Пациент скорее мертв, чем жив. Ваша совесть мертва и разложилась.
Я указала пальцем на дверь. Жест был императорским, не терпящим возражений.
— У вас пять минут. Время пошло. Если через пять минут здесь останется хоть чей-то дух, хоть один ваш носок — я вызываю полицию. И пишу заявление. О мародерстве. Групповом. По предварительному сговору лиц. С циничным проникновением в жилище беспомощного лица.
— Мам, ты не сделаешь этого… Это же мы, твои дети… — пролепетал Игорь, бледный как полотно.
— Сделаю, Игорек. Ох, сделаю, и рука не дрогнет. Я ведь Актриса, ты забыл? Я такую сцену следователю сыграю — мне Оскар дадут без очереди. Рыдать буду так натурально, биться в истерике, что они вас в наручниках выведут, а соседи понятыми пойдут. Хочешь проверить мой талант?
Я демонстративно потянулась к телефону на тумбочке.
Это подействовало лучше любого пинка.
Паника накрыла их волной. Они заметались по комнате, как тараканы при включенном свете. Лена схватила свою сумку, чуть не опрокинув стул, Света лихорадочно искала второй тапочек под диваном. Игорь, путаясь в штанинах и ругаясь сквозь зубы, пытался найти ключи от машины в карманах.
Они вылетали из квартиры быстрее пули, сталкиваясь в дверях. Забыли про недоеденный торт. Забыли про итальянскую плитку и ремонт. Лена забыла свой шарфик на вешалке.
Хлопнула тяжелая входная дверь.
Щелкнул замок. Раз, два, три оборота. Железный засов.
Я прижалась лбом к прохладной обивке двери. Ноги предательски дрожали, но уже не от слабости, а от бешеного адреналина, бурлящего в крови.
Я сползла по двери на пол, обхватив колени руками. И… рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, до слез. Это был нервный, очищающий смех. Смех свободы, смех человека, сбросившего с плеч многотонный груз.
Я встала, опираясь о стену. Прошла в спальню.
На полу валялись мои сокровища. Мои сапфиры, рубины, золото. Теперь они казались мне просто холодными камнями и бездушным металлом. Цена им — грош, пустой звук, если из-за них родные люди готовы перегрызть глотку матери.
Я собрала все обратно в шкатулку. Медленно. Методично. Каждое кольцо, каждую сережку.
Рубиновое кольцо задержала в руке, любуясь игрой света в камне. Надела на палец. Оно село идеально, как влитое, словно приветствуя законную хозяйку.
Потом я пошла на кухню, ступая босыми ногами по холодному полу. Достала из верхнего шкафчика початую бутылку хорошего армянского коньяка, которую берегла «на особый случай».
Налила полную рюмку, до краев.
Посмотрела на себя в зеркало в прихожей. Взъерошенные седые волосы, бледное лицо без косметики, но горящие, живые глаза. Ночная рубашка сбилась, но осанка была царской.
— Ну что, Валя? — сказала я своему отражению громко и четко, салютуя рюмкой. — Пансионат отменяется. Депозит тоже. К черту экономию.
Я выпила коньяк одним глотком, не морщась. Тепло разлилось по груди, вытесняя ледяной холод предательства, согревая душу.
— Едем в санаторий. В Кисловодск. В самый лучший люкс с видом на парк. На месяц, а то и на два. Буду пить нарзан, принимать жемчужные ванны и бессовестно флиртовать.
Я подмигнула себе, и морщинки в уголках глаз разгладились.
— И я найду себе там полковника. Отставного, статной выправки. Живого, здорового, и главное — не парализованного ни телом, ни душой.
Эпилог
За окном занимался робкий серый рассвет, разгоняя ночные тени. Наступал новый день. Мой первый день настоящей жизни. Жизни, которая теперь принадлежит безраздельно только мне.
Я подошла к музыкальному центру, сдула пыль и включила диск. Вивальди, «Времена года». «Гроза». Мощные аккорды скрипок наполнили квартиру, заглушая тишину одиночества. И я начала танцевать.
Прямо на кухне, босиком, кружась среди крошек от их проклятого торта, я танцевала на обломках старой жизни, с каждым шагом утрамбовывая их в прочный фундамент своего нового, свободного будущего.
