Снег в тот вечер не падал, а швырялся в стекла горстями ледяной крупы, словно кто-то наверху в приступе ярости рассыпал соль. Ветер выл в вентиляции голодным зверем, заставляя дребезжать старые рамы.
Галина Петровна, плотнее запахивая пуховую шаль, смотрела сквозь морозные узоры на сугроб у подъезда. Фонарь мигал, выхватывая из темноты сгорбленную фигуру, которая тряслась так, что это было видно даже с третьего этажа.
Раздумий не было, как не было и страха — возраст давно заменил его на фатализм. Сердце у Галины было органом не для перекачки крови, а для бесконечной, порой губительной жалости.
Она спустилась вниз, гремя ключами, и распахнула тяжелую железную дверь. В лицо ударил клуб морозного пара.
— Эй, служивый! — крикнула она, перекрывая вой вьюги. — Замерзнешь насмерть. Заходи, нечего тут сугробы подпирать. У меня суп горячий, вчерашний, самый вкусный.
Человек вздрогнул всем телом, поднял голову. Лицо было скрыто под капюшоном и клочковатой бородой, похожей на старую паклю. Он шагнул в тепло подъезда боязливо, словно ожидая подвоха или удара.
В прихожей, при свете тусклой лампочки, он выглядел еще более жалким. Куртка висела лохмотьями, из дыр торчал синтепон, штаны держались на честном слове и куске веревки. Галина Петровна невольно принюхалась, ожидая привычного амбре перегара и немытого тела, которым обычно разит от местных бродяг.
Но запах был странным. Пахло старой театральной пылью, сухим деревом гримерки и тяжелым, пыльным бархатом кулис. Так пахнет в старинном сундуке, который не открывали полвека.
— Спасибо… — голос у него был хриплый, сорванный, но интонации неожиданно мягкие. — Вы… вы просто спасение. Я думал, конец мне.
— Раздевайся, чего встал. Вон тапки мужа покойного, надевай.
На кухне он ел так, будто пытался наесться на всю оставшуюся жизнь. Ложка стучала о края фаянсовой тарелки, выбивая дробь голода. Он жадно кусал черный хлеб, натирая корку чесноком, и по лбу его катился пот. Но Галина, наблюдавшая за ним с табуретки, заметила деталь, которая резанула глаз.
Он держал алюминиевую ложку странно изящно — чуть отставив локоть, аккуратно поднося ко рту, не хлюпая, словно сидел не на кухне в «хрущевке», а на приеме в посольстве.
— Добавки? — спросила она, когда тарелка опустела.
— Если позволите, сударыня, — он поднял на нее глаза. Взгляд был ясный, цепкий, умный. Совершенно не мутный взгляд человека, опустившегося на дно.
Вдруг в недрах его лохмотьев что-то глухо, но настойчиво завибрировало. Звук был чужеродным. Гость дернулся, как от удара током, едва не опрокинув полную тарелку со второй порцией.
Он судорожно полез под грязный, засаленный манжет, и Галина успела заметить хищный блеск дорогого металла и светящийся циферблат.
Умные часы последней модели на руке бродяги?
— Нашли! — выдохнул он, бледнея под слоем грязи (или грима?). — Сигнал прошел! Мне нельзя… нельзя, чтобы они меня взяли здесь!
— Кто, милок? Полиция? Коллекторы?
— Хуже! Гораздо хуже! Спасибо за хлеб-соль, вы святая женщина!
Он вскочил, опрокинув стул с грохотом, который, казалось, разбудил всех соседей. Метнулся в коридор, путаясь в собственных ногах и половиках. Хлопнула входная дверь, впуская в квартиру порцию ледяного воздуха и снежной пыли.
Галина Петровна осталась сидеть, глядя на недоеденный суп.
— Ну и дела, — пробормотала она, крестясь. — Белая горячка, не иначе. Или шпион какой.
Она тяжело вздохнула и пошла запирать дверь на ночной засов. В коридоре, у батареи, где гость разувался, стоял рюкзак. Грязный, брезентовый мешок, заляпанный чем-то бурым, похожим на мазут или засохшую кровь.
— Забыл! — всплеснула руками Галина. — Эй!
Она выскочила на лестничную площадку, но шахта лифта уже гудела, унося беглеца вниз. Тишина в подъезде была плотной, ватной, давящей.
С трудом, кряхтя от натуги, она втащила находку на кухню. Рюкзак весил, как мешок с цементом, килограммов десять, не меньше.
— Кирпичи он там носит, что ли? Или инструменты ворованные? — проворчала она, с опаской водружая ношу на стол. Столешница жалобно скрипнула под тяжестью.
Любопытство боролось с осторожностью и брезгливостью. А вдруг там документы? Паспорт? Надо же знать, кому возвращать, если участковый придет. Галина потянула за «собачку» молнии. Замок сопротивлялся, заедал, но наконец разошелся с противным звуком рвущейся ткани.
Внутри лежала какая-то промасленная ветошь, пахнущая машинным маслом. Галина осторожно, двумя пальцами, отвернула край тряпки.
Желтый, жирный, маслянистый блеск ударил по глазам, на мгновение ослепив.
На столе, в свете кухонной лампы, лежал слиток. Тяжелый, брутальный брусок с выбитыми цифрами, пробой и клеймом банка.
Она, не веря глазам, дрожащими руками развернула ветошь дальше. Два. Три. Шесть слитков. Идеально ровных, пугающе холодных.
Поверх золота лежал мятый листок, вырванный из блокнота в клетку. Корявым, прыгающим почерком было торопливо выведено:
«Спасибо, мама. Ты единственная, кто меня не прогнал. Это тебе на жизнь».
Галина Петровна медленно, очень медленно, держась за край стола, опустилась на табурет. Ноги стали ватными и отказались держать тело. В ушах зашумело, как в трансформаторной будке под нагрузкой. Кровь ударила в виски тяжелым молотом.
— Золото… — прошептала она пересохшими губами, чувствуя, как холодеют пальцы. — Настоящее.
Мысли заметались в голове, сталкиваясь друг с другом, как испуганные тараканы при включенном свете. Откуда у бродяги золото? Украл. Точно украл! Ограбил государственный банк! Или ювелирный завод! Или инкассаторов перебил! А рюкзак сбросил ей, чтобы избавиться от улик.
— А меня сделал соучастницей! — голос сорвался на сип. — «Мама» написал! Это чтобы меня подставить! Якобы я в доле! Якобы я главарь банды, «Мамаша Галя»!
Давление скакнуло моментально. Двести на сто, не меньше. Перед глазами поплыли красные круги, комната качнулась.
Что делать?
Звонить в полицию?
— Ага, — саркастически, со злой горечью ответила она сама себе. — Приедут. Найдут золото. Прочитают записку. И поеду я, Галина Петровна, ветеран труда, на лесоповал.
Статья «Скупка краденого в особо крупных размерах». Или «организация преступной группировки». Кто поверит одинокой пенсионерке, что она просто незнакомца супом угостила? Никто! Скажут — наводчица!
Выкинуть?
Жалко. До безумия жалко, ведь это состояние. Да и как такую тяжесть вытащить незаметно? У подъезда камеры по программе «Безопасный город» повесили. Соседка Зинка с первого этажа вечно в глазок бдит, как снайпер в засаде. Увидит, как я мешок тащу к мусорке — сразу участковому доложит, что Петровна труп расчлененный выносит.
Оставить здесь нельзя. Они вернутся. Те, от кого он убегал. Бандиты. Подельники. Хозяева золота. Они перероют тут всё.
Паника начала сменяться холодной, деятельной, почти животной решимостью. Инстинкт самосохранения, закаленный в очередях девяностых и дефолтах, проснулся и встал в полный рост.
— Живой не дамся, — прошипела Галина, хватая первый слиток. Он был ледяным, тяжелым, как смертный грех.
Куда прятать? Квартира маленькая, все на виду.
Первый слиток она с размаху сунула в трехлитровую банку с мукой, стоявшую на нижней полке. Белое облако взметнулось вверх, оседая на ее ресницах и носу, делая ее похожей на испуганного мельника. Она яростно затрясла банку, чтобы брусок ушел на самое дно, скрылся в белой мгле.
— Так, один есть. Никто в муке рыться не станет, испачкаться побоятся.
Второй и третий… Она лихорадочно оглядела кухню. Взгляд упал на морозилку. Там, в морозном плену, лежала огромная, синяя курица, купленная по акции неделю назад. Тушка была твердой, как гранитный монумент.
Галина выхватила курицу, швырнула ее в раковину и схватила самый большой нож.
— Прости, птичка, — пробормотала она безумно. — Родина тебя не забудет.
Разрезать мерзлую тушку было невозможно. Галина включила горячую воду, поливая куриное нутро. Пар валил столбом. Когда лед внутри чуть подтаял, она с нечеловеческим усилием, ломая ногти, запихнула два слитка внутрь птицы. Золото вошло туго, со скрежетом костей и чавканьем размороженного мяса.
Курица стала весить килограмма четыре, превратившись в золотое яйцо Фаберже наоборот. Галина сунула ее обратно в морозилку, завалив сверху пакетами с замороженным укропом, клюквой и прошлогодними грибами.
«Пусть ищут. В укроп никто не полезет. Укроп — это святое, это неприкосновенный запас».
Оставалось еще три.
Бачок унитаза. Классика детективного жанра, виденная в сотне сериалов. Галина метнулась в туалет, сняла тяжелую фаянсовую крышку. Вода шумела, набираясь. Она опустила слитки на дно, прямо в рыжий, ржавый налет. Вода плеснула на кафель.
— Лежите тихо, — приказала она золоту. — И не блестите мне тут.
Она вымыла руки, вытерла холодный пот со лба. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Галина подошла к входной двери, проверила цепочку, трижды дернула засов, задвинула оба замка, а потом, подумав, с натугой придвинула к двери тяжелую тумбочку из прихожей, царапая паркет.
Теперь ее квартира превратилась в крепость, готовую к долгой осаде.
Прошло два часа. Время тянулось, как густая патока.
За окном стемнело окончательно, вьюга стихла, уступив место зловещей тишине. Галина сидела в прихожей на стуле, не зажигая света. В руках она сжимала трубу от старого советского пылесоса «Тайфун». Сам агрегат стоял рядом, похожий на маленькую ракету. Тяжелый армированный шланг лежал на коленях, как удав. В темноте блестящее хромированное сопло пылесоса выглядело устрашающе — как дуло крупнокалиберного дробовика.
В дверь начали ломиться внезапно, без предупреждения.
Не стучать вежливо, а именно нагло, по-хозяйски ломиться. Кто-то дергал ручку, наваливался плечом, проверяя прочность запоров.
— Открывай! — визгливый, истеричный женский голос резанул по натянутым нервам. — Мы знаем, что он был здесь! Немедленно открывай, старая карга, хуже будет!
Галина, стараясь не шуметь, прильнула к глазку.
На лестничной клетке, в неверном свете мигающей лампочки, стояла девица в коротком модном пуховике. В руке у нее была профессиональная рация. Рядом топтались двое амбалов в черном — плечи шириной с дверной проем, бритые затылки, лица, не обезображенные интеллектом.
— Мафия… — у Галины похолодело все внутри, ноги примерзли к полу. — Точно мафия. Пришли за общаком. Вычислили по камерам.
— Ломайте! — скомандовала девица амбалам, теряя терпение. — У нас график горит! Режиссер нас на ремни порежет!
Удар в дверь сотряс стены панельного дома. С потолка посыпалась штукатурка. Тумбочка, которой Галина подперла вход, жалобно скрипнула и отъехала на пару сантиметров по скользкому полу.
Галина поняла: сейчас или никогда. Отступать некуда, позади — только окно и третий этаж.
Она приоткрыла дверь ровно на длину натянутой стальной цепочки.
В щель тут же нагло просунулась рука в кожаной перчатке, пытаясь нащупать замок или сдернуть цепочку.
Галина со всей силы, с оттяжкой, вложив в удар всю свою ненависть к бандитам, ударила по этой руке металлической трубой пылесоса.
— Ай! — взвыл амбал за дверью, отдергивая конечность. — Сука! Она дерется! У неё бита!
Галина выставила в щель трубу «Тайфуна», направив черное жерло прямо в лицо девице, маячившей за спинами громил.
— А ну назад! — рявкнула она так, что сама испугалась своего низкого, командирского баса. — Отойди от двери, шалашовка, а то шмальну! Дробью посеку!
Девица отпрянула, вытаращив глаза. В полумраке подъезда, под мигающей лампой, труба выглядела жутко и вполне убедительно.
— Женщина! — закричала она, срываясь на визг. — Вы что, больная? Верните реквизит! У нас смена заканчивается, нас продюсер убьет! Вы понимаете, сколько смена стоит?!
— Какой еще реквизит?! — Галина не опускала «оружие», руки её не дрожали. — Золото мафии не отдам! Я полицию вызвала! Я ОМОН вызвала! Я… я курицу заминировала!
— Что она сделала? — тупо переспросил один из амбалов, баюкая ушибленную руку. — Курицу? Зачем?
— Слышишь, ты, морда бандитская! — Галина ткнула трубой в сторону говорившего. — Если вы сейчас не уйдете, я взорву тут все к чертям! Вместе с вашим общаком! У меня в морозилке детонатор на таймере, я газ открыла! Весь подъезд на воздух взлетит!
Повисла пауза. Тяжелая, звенящая пауза, в которой слышно было только, как гудит старый лифт и капает вода с крыши. Амбалы переглянулись. Связываться с безумной старухой, которая минирует кур и вооружена дробовиком, в их планы не входило.
Девица медленно, не сводя глаз с «дула», поднесла рацию к губам и нажала кнопку. Голос ее стал вдруг спокойным и смертельно уставшим:
— Олег Павлович… у нас ЧП. Локация четыре. Тут бабуля вжилась в роль лучше, чем наш главный герой. Она нас сейчас из пылесоса расстреляет и курицей подорвет. Да, я серьезно. Нет, не пьяная. Кажется, старая закалка. Мы не можем войти.
В этот момент двери лифта с грохотом разъехались.
Из кабины вышел давешний «бомж».
Только теперь он выглядел иначе. Лохмотья те же, борода та же, но лицо было чисто вымыто, следы грима исчезли, а вокруг него распространялся аромат дорогого, сложного парфюма — смесь сандала, кожи и дорогих сигар.
Следом за ним семенил лысый мужчина в невероятно длинном вязаном шарфе, который волочился по грязному полу подъезда, собирая пыль.
— Эдуард Вениаминович! — причитал лысый, размахивая руками как ветряная мельница. — Вы сорвали съемочный день! Продюсеры меня четвертуют! Мы потеряли свет! Мы потеряли натуру! Почему вы убежали с площадки?!
— Спокойствие, Олег, только спокойствие, — голос у «бомжа» оказался глубоким, бархатным баритоном, от которого, наверное, млели женщины в первых рядах партера. — Я должен был прочувствовать финал сцены.
Он подошел к двери Галины Петровны, мягко отодвинув плечом опешивших амбалов.
— Галина Петровна? — мягко спросил он. — Откройте, пожалуйста. Это я. Тот, кто ел ваш изумительный борщ.
Галина смотрела в щель, не убирая трубы, готовая к последнему бою.
— Вы кто такие? — спросила она подозрительно, щурясь. — Бандиты? Артисты? Или мошенники на доверии?
— Хуже, матушка. Мы — киношники, — актер улыбнулся, и эта улыбка была обезоруживающей, теплой, совершенно не бандитской. — Я — Эдуард Златопольский. Народный артист. Слышали, может? Сериал «Тайны следствия», «Глухарь»?
Галина прищурилась. Лицо было смутно, неуловимо знакомым. В сериале про ментов он, кажется, играл продажного генерала. Или в рекламе банка — счастливого пенсионера на яхте.
— Допустим, — буркнула она, немного ослабляя хватку на пылесосе. — А золото?
— Реквизит, — тяжко вздохнул Эдуард. — Мы снимаем криминальную драму «Золото партии». Я вживался в роль беглого каторжника. Метод Станиславского, понимаете? Полное погружение в предлагаемые обстоятельства.
Я ходил по району три часа, просил еды, хотел почувствовать настоящее унижение, настоящий холод… Все меня гнали. Плевали в спину. Только вы дверь открыли. А когда ассистентка позвонила на часы… я испугался, что магия момента разрушится. Переиграл немного.
— А записка? — Галина все еще держала оборону, хотя сердце уже начало успокаиваться. — «Мама»? Зачем вы это написали?
Эдуард вдруг перестал улыбаться. Лицо его дрогнуло, маска уверенного мэтра сползла, и в глазах мелькнула настоящая, не сыгранная боль.
— Записка… настоящая. Моей мамы не стало год назад. В этот день. Вы так на неё похожи, Галина Петровна. И глазами, и… добротой этой суровой, ненавязчивой. И борщ у вас такой же — с чесноком, наваристый, как в детстве. Я расчувствовался. Написал записку, хотел оставить как благодарность, как знак… Но тут меня накрыло паникой, я ведь действительно поверил, что за мной гонятся. Простите дурака.
Галина Петровна медленно опустила трубу пылесоса. Щелкнул замок, звякнула цепочка. Дверь открылась, впуская странную компанию в прихожую.
Она молча развернулась и пошла на кухню. Вся процессия — эксцентричный режиссер, актер в лохмотьях, злая ассистентка и побитые амбалы — гуськом потянулась за ней.
Галина открыла морозилку, вышвырнула на пол пакеты с укропом и с трудом достала синюю, каменную курицу. Из гузки птицы предательски, насмешливо торчал золотой угол.
— Вот, — она с глухим стуком положила «заминированную» птицу на стол. — Забирайте свой общак. Обезврежено.
Режиссер Олег Павлович подошел к столу, потрогал ледяную курицу, потом поскреб ногтем слиток.
— Гениально… — прошептал он, глядя на композицию. — Просто гениально. Какой символизм! Золото в курице! Жизнь и смерть!
Эдуард Златопольский взял курицу. Попытался вытащить слиток, но тот примерз намертво, став единым целым с птицей.
— Свинец, — пояснил он, виновато глядя на Галину. — Покрашенный золотой краской из баллончика. Но весит, зараза, как настоящее. Реквизиторы душу вложили, старались для крупного плана.
— Свинец… — Галина Петровна обессиленно опустилась на стул. Ноги подкосились. Давление начало отпускать, уступая место дикой, опустошающей усталости. — А я его в муку… В унитаз… Думала — всё, конец жизни, тюрьма, нары.
Режиссер вдруг хлопнул в ладоши так громко, что все вздрогнули, а ассистентка уронила рацию.
— Эдуард! Вот! Ты видел?!
Он подскочил к Галине, заглядывая ей в лицо, как безумный ученый, нашедший новый штамм вируса.
— Вот эта эмоция! Страх, переходящий в бешеную решимость! «Живой не дамся»! Это же чистая правда характера! Никакой фальши!
Он резко обернулся к ассистентке:
— Света, звони сценаристам. Переписываем финал четвертой серии.
— Олег Павлович, вы что? — простонала Света. — У нас утвержденный бюджет!
— Молчать! — рявкнул режиссер, входя в раж. — Женщина! У вас фактура! У вас органика! Нам как раз нужна актриса на роль матери главаря мафии. Эпизод, где она прячет бриллианты в квашеную капусту. Мы искали актрису неделю, все какие-то… пластиковые, гламурные. А вы! Вы же курицу заминировали золотом! Это находка!
Галина Петровна посмотрела на него как на умалишенного, сбежавшего из клиники.
— Вы в своем уме? Какая мафия? Я на пенсию собиралась, рассаду перцев сажать. Какие съемки?
— Гонорар настоящий, — вдруг тихо сказал Эдуард, положив руку ей на плечо. Теплую, живую руку, от которой пахло теперь только хорошим мылом. — Не свинцовый. И… мне было бы приятно с вами поработать, «мама». Пожалуйста.
Он смотрел на нее с такой надеждой и детской просьбой, что Галина вспомнила того, замерзшего бродягу, который хлебал ее суп. В этом лощеном, успешном народном артисте все еще сидел маленький недолюбленный мальчик, скучающий по материнскому теплу.
Галина вздохнула. Посмотрела на разгромленную кухню, на рассыпанную по полу муку, на пылесос, валяющийся в коридоре как павший воин.
— Ладно, — махнула она рукой. — Шут с вами. Но с одним условием.
— Любым! — воскликнул режиссер, уже предвкушая шедевр. — Хотите личный трейлер? Кофемашину? Массаж ног?
— В следующей сцене мафия должна есть пельмени, — твердо сказала Галина. — У меня как раз три килограмма самолепных в морозилке пропадает, места нет из-за вашей золотой курицы. И чтобы ели с аппетитом! Не люблю, когда еду переводят.
— Будет сделано! — гаркнул режиссер. — Света, контракт! Гримеры, сюда!
Спустя час они сидели на той же кухне. Эдуард доедал вторую тарелку, теперь уже пельменей, щедро политых сметаной. Режиссер что-то строчил в блокноте, сидя на подоконнике и болтая ногой.
А Галина Петровна, подписывая договор дрожащей от волнения рукой, думала о том, что старость перестает быть томной и скучной, когда в твоем унитазе лежит свинец, а в душе — странное, теплое чувство, что ты кому-то очень нужна.
И пусть даже это всего лишь кино, но суп и пельмени были настоящими. А значит, и жизнь продолжается, и роль у нее теперь новая — главная.
«Камера! Мотор! Ешьте пельмени, черт побери, с душой, как в последний раз!» — заорал режиссер, и Галина впервые за десять лет рассмеялась звонко и молодо.
