— Это правда. Мама уже подала документы.
Голос младшего брата звучал глухо, будто из-под воды. Марина стояла в прихожей своей квартиры, с мокрого зонта капало на линолеум. За окном ливень барабанил по карнизам, стекая грязными ручьями по стеклу. Телефон в её руке всё ещё светился сообщением от троюродной сестры Ларисы: «Поздравляю твою маму с удачным решением. Кирилл теперь наконец-то будет с жильём. Справедливо, он столько для неё сделал».
Марина перечитала сообщение в четвёртый раз. Слова не менялись. Дача у озера — та самая, где отец десять лет укладывал брус к брусу, где каждая доска помнила его руки — теперь принадлежала Кириллу. Не им с Ильёй. Кириллу.
— Илюш, — голос дрогнул. — Она даже не спросила нас?
Короткая пауза. В трубке слышалось дыхание брата.
— Нет. Узнал вчера от её подруги. Думал, как тебе сказать.
Марина опустилась на табуретку в прихожей. Мокрый зонт выпал из рук. Всё изменилось.
Семья Волковых была обычной советской семьёй — отец-инженер, мать-учительница, двое детей с разницей в четыре года. Отец, Сергей Николаевич, у мер пять лет назад. Мать, Тамара Сергеевна, осталась одна в просторной трёхкомнатной квартире на Садовой.
Но настоящим домом семьи всегда была дача. Сорок километров от города, берег лесного озера, участок в шесть соток. Дом из бруса отец строил десять лет — каждые выходные, каждый отпуск. Марина помнила, как в четырнадцать лет он учил её забивать гвозди — ровно, с трёх ударов. Илья поймал там первую щуку, когда ему было восемь. На веранде справляли все дни рождения, Новый год, майские праздники.
— Марин, ты помнишь Кирилла Степанова? — спросила как-то мать три года назад.
— Сын тёти Лиды? Смутно.
— Бедный мальчик. Остался совсем один.
Лидия Степанова, лучшая подруга матери со студенческих лет, по гиб ла в авто ката строфе десять лет назад. Её сыну Кириллу тогда было семнадцать. После похорон он часто приходил к Тамаре Сергеевне — она помогала с поступлением, иногда давала денег, кормила обедами.
— Мам, ну какой он мальчик? — удивилась тогда Марина. — Ему уже двадцать семь.
— Для меня всегда будет мальчиком. Я же помню его маленьким.
Марина и Илья относились к Кириллу нейтрально. Он появлялся на семейных праздниках, вежливо улыбался, дарил матери цветы на восьмое марта. Работал бариста в разных кофейнях, часто менял места. Жил с девушкой Аней в съёмной однушке.
А Марина с мужем Димой выплачивала ипотеку за двухкомнатную квартиру. Дима потерял работу год назад — сокращение, кризис. Теперь подрабатывал фрилансом, но денег едва хватало. Илья после развода платил алименты на дочку и снимал студию.
Они не рассчитывали получить дачу прямо сейчас. Но знали — когда-нибудь она достанется им. Это же семейное. Это же память об отце.
На следующее утро Марина стояла на пороге материнской квартиры. Тамара Сергеевна открыла дверь в домашнем халате, с аккуратной укладкой.
— Заходи, дочка. Я оладьи пекла, твои любимые.
На кухне пахло ванилью и горячим маслом. Мать накрывала на стол неспешно, методично — тарелки, чашки, варенье в хрустальной розетке. Как будто ничего не произошло.
— Мам, — начала Марина, садясь за стол. — Мне Лариса написала про дачу.
— А, да. — Тамара Сергеевна налила чай. — Я хотела сама тебе сказать. Всё правильно решила.
— Правильно? Мам, это же папина дача!
— Папы уже пять лет нет. А Кирилл живой. Ему нужна крыша над головой.
— У него есть крыша! Он снимает квартиру с Аней.
Мать вздохнула, разливая варенье по оладьям.
— Кирилл как родной мне. Ты не понимаешь, как он пережил с мер ть мамы. Ему некуда возвращаться, нет своего угла. А дача простаивает.
— Простаивает? — Марина отодвинула тарелку. — Мам, кто оплатил новый забор прошлым летом? Кто каждую весну ездит косить траву и красить веранду?
— Не повышай голос.
— Я не повышаю! Я спрашиваю — почему Кирилл? Почему не мы с Ильёй?
Тамара Сергеевна медленно подняла глаза. В них была усталость и что-то ещё — упрямство.
— Вы сильные. У вас есть работа, семьи. Вы справитесь. А Кирилл — нет. Он слабый, ранимый. Ему нужна поддержка.
Марина смотрела на мать и впервые видела чужого человека. Мать не видела в них с Ильёй детей, которых нужно беречь. Они были ресурсом — сильные, справятся. А Кирилл оставался вечной жертвой, которую необходимо спасать.
— Папа строил эту дачу для нас, — тихо сказала Марина.
— Папа хотел бы, чтобы я поступила по совести.
Через неделю Марина приехала на дачу проверить водопровод перед зимой. У калитки стояла незнакомая машина. Соседка, тётя Валя, поливала астры через забор.
— Марин, опять риелтор приезжал, — сказала она вместо приветствия.
— Какой риелтор?
— Ну тот же, что на прошлой неделе был. С Кириллом вашим ходили, всё измеряли. Говорят, хорошую цену дать могут — место-то у озера.
Марина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она толкнула калитку.
В доме было прохладно. Кирилл стоял посреди гостиной с рулеткой в руках, что-то записывая в телефон.
— Привет, — сказал он, не поднимая головы. — Три на четыре метра. Нормально для спальни.
— Ты собираешься продавать дачу?
Кирилл обернулся. На его лице мелькнуло раздражение.
— А что? Дом старый, ремонт нужен серьёзный. Проще продать и купить студию в городе.
— Это память об отце! Он строил своими руками!
— Ну и что? — Кирилл пожал плечами. — Ему дом уже не нужен.\. А мне нужны деньги.
Марина развернулась и вышла. В машине она набрала матери.
— Мам, Кирилл собирается продать дачу!
— Знаю, — спокойно ответила Тамара Сергеевна. — Это теперь его дача. Его дело, что с ней делать.
— Но ты же понимаешь, что он продаст папину память за деньги?
— Я ему доверяю. Он взрослый человек.
Марина сбросила вызов. Взрослый человек. Тот самый, которого нужно спасать, потому что он слабый и ранимый.
День рождения Тамары Сергеевны — шестьдесят восемь лет. Стол накрыт по-праздничному: салат оливье, селёдка под шубой, утка с яблоками. Всё как отец любил. Марина с Ильёй пришли с цветами и тортом. Кирилл тоже здесь — с бутылкой вина и коробкой конфет.
За столом тихо. Звенят вилки о тарелки, кто-то кашляет, наливает чай. Тамара Сергеевна улыбается напряжённо, рассказывает о соседях, о ценах в магазине. Никто не поддерживает разговор.
— Помните, — вдруг говорит Илья, глядя в тарелку, — как папа баню строил? После ночной смены приезжал на дачу и до вечера укладывал брёвна.
Кирилл откладывает вилку.
— Кстати, риелтор говорит, баню можно отдельно продать. Хорошие деньги дадут.
Илья медленно поднимает голову. Марина видит — брат сейчас взорвётся.
— Папа эту баню строил после смены на заводе, не спал сутками. Ты правда считаешь, что он хотел бы, чтобы её продали какому-то барыге?
— Илья! — вспыхивает мать. — Не смейте прикрываться отцом! Он у мер, а живым нужно жить!
Марина кладёт руку на плечо брата. Говорит спокойно, глядя матери в глаза:
— Мам, мы не из-за денег. Пойми. Мы из-за того, что ты нас даже не спросила. Как будто нас нет.
— Как будто мы не дети тебе, — добавляет Илья.
Кирилл резко встаёт, стул скрипит по паркету.
— Знаете что? Если вам так важна эта дача — забирайте. Мне не нужны ваши скандалы и обиды. Я просто хотел нормально жить.
Он идёт к двери, но Тамара Сергеевна встаёт между ним и выходом.
— Нет! Никуда ты не уйдёшь. Я решила, и точка. Дача твоя по закону.
Она поворачивается к детям:
— А вы… вы должны понять. Кирилл — сирота. У него никого нет.
— У него есть девушка, работа, — тихо говорит Марина. — А у нас, получается, есть всё, кроме матери.
Тишина. Марина понимает: это не про дачу. Никогда не было про дачу. Это про выбор. Мать выбрала чужого человека. Выбрала быть спасительницей, а не матерью.
Три месяца спустя дача продана. Кирилл купил студию в новостройке на окраине города — с евроремонтом и видом на парковку. Прислал Тамаре Сергеевне фото с новосельем: он, Аня, пара друзей с бокалами шампанского.
Тамара Сергеевна осталась в своей трёхкомнатной квартире одна. Телефон молчал всё чаще.
Марина звонила по воскресеньям:
— Как здоровье, мам?
— Нормально.
— Нужно что-нибудь?
— Нет, справляюсь.
Разговоры длились три минуты. Илья заходил раз в месяц — занести продукты, оплатить коммуналку. Садился на край дивана, не снимая куртки.
В ноябре Тамара Сергеевна позвонила Марине:
— Кран на кухне сломался, затопило соседей снизу.
— Вызови сантехника, мам.
— Дорого очень просят.
— Илья зайдёт на выходных. Или, может, Кирилл свободен?
В декабре — новый звонок:
— Нужно к кардиологу, а запись только в больнице на другом конце города.
— Такси вызови.
— Одной страшно.
— Тогда попроси Кирилла.
Марина чувствовала укол вины после каждого разговора. И следом — холод. Мать сама сделала выбор. Теперь пусть звонит Кириллу.
Но Кирилл был занят. Новая квартира, новая работа — устроился менеджером в ИТ-компанию. На день рождения Тамары Сергеевны прислал открытку в Ватсап
Год спустя. Майские праздники.
Марина режет овощи для салата на веранде их с Димой нового дачного домика. Шесть соток в садовом товариществе, час езды от города. Домик крошечный — одна комната и веранда. Но свой.
Илья прибивает последнюю доску к летней кухне. Дочка бегает с сачком за бабочками. Дима разжигает мангал.
— Готово! — Илья отступает, любуясь работой. — Теперь точно наше место.
Вечером, когда шашлыки съедены, дети уложены спать в палатке, взрослые сидят у костра. Илья поднимает стакан с чаем:
— За новое начало. И главное — это точно ваше. Никто не отберёт, не перепишет.
Марина смотрит на огонь. Языки пламени танцуют, искры улетают в темноту. Она думает: дом — это не стены и не документы. Дом — это где тебя ждут, где ты нужен.
Телефон вибрирует. Сообщение от матери:
«Марина, ты стала такой чёрствой. Илья тоже. Вы стали чужими. Я не так вас растила».
Марина долго смотрит на экран. Пальцы замирают над клавиатурой. Что ответить? Что мы стали чужими не вчера, а в тот день, когда ты выбрала не нас?
Она блокирует экран, не ответив.
— Всё в порядке? — спрашивает Дима.
— Да. Просто реклама.
Она смотрит на мужа, на брата, на тлеющие угли. Думает: когда человеку важнее быть спасателем чужих, чем матерью своим — кого он в итоге теряет? Тех, кого спасает? Или тех, кто действительно был семьёй?
Ответа нет. Есть только тихий треск углей и звёзды над новой, настоящей своей дачей.
