— Ты положила мне тонометр? Или решила, что я должна умереть где-то между регистратурой санатория и бюветом с минеральной водой без медицинской помощи?
Галина Петровна стояла посреди гостиной, демонстративно прижимая руку к груди, словно сердце вот-вот остановится, если она не получит немедленного ответа. Её взгляд, цепкий и колючий, буравил невестку.
Полина, стоявшая у открытого чемодана, глубоко вздохнула, стараясь подавить поднимающееся раздражение.
— Конечно, Галина Петровна. Он лежит в боковом кармане, вместе с вашими таблетками от давления и витаминами, — спокойно ответила она, аккуратно разглаживая рубашку мужа.
Кирилл, сидевший на диване и нервно теребивший край подушки, поднял на жену виноватый взгляд.
— Полин, ну ты перепроверь, пожалуйста. Мама очень волнуется. Ты же знаешь, дорога дальняя, перелет, потом трансфер… Ей нельзя нервничать.
Полина медленно выпрямилась. Спина заныла от долгого стояния в наклон, но душевная боль была острее.
— Я проверяла трижды, Кирилл. Всё на месте.
Галина Петровна фыркнула, подходя к чемодану и бесцеремонно отодвигая Полину плечом.
— Доверяй, но проверяй. В прошлый раз, когда мы ездили на дачу, кто забыл мой шарф? А? Ветер был северный, я потом неделю кашляла.
Она начала перерывать идеально сложенные вещи, создавая хаос там, где минуту назад был порядок.
— Мам, ну зачем ты… Поля же старалась, — тихо пробормотал Кирилл, но с места не сдвинулся.
— Старалась она… Старание — это когда результат есть, — буркнула свекровь, наконец нащупав тонометр. — А когда детей третий год нет, это не старание, это, знаешь ли, пустоцвет.
Полина замерла. Эти слова, сказанные якобы между прочим, хлестнули больнее пощечины. В комнате повисла тяжелая тишина. Кирилл покраснел, опустил глаза и сделал вид, что очень увлечен застежкой на своей сумке.
— Кирилл, такси будет через двадцать минут, — ледяным тоном произнесла Полина, развернулась и вышла на кухню, чтобы не расплакаться при них.
Она подошла к окну, обхватив себя руками. Три года. Три года бесконечных анализов, врачей, надежд и разочарований. Они с Кириллом были идеальной парой во всем, кроме этого. И каждый раз, когда приходил очередной отрицательный результат, Галина Петровна находила способ уколоть.
На кухню заглянул Кирилл.
— Полечка, ну ты чего? Мама не со зла. Она просто переживает перед поездкой. Возраст, сама понимаешь. Ей нужен этот санаторий, врачи сказали — морской воздух необходим.
Полина повернулась к мужу. Он смотрел на нее с той щенячьей преданностью, которая когда-то её покорила, но сейчас вызывала лишь глухое раздражение.
— Я понимаю, Кирилл. Поэтому ты едешь с ней. Взрослый мужчина едет сопровождать маму в санаторий, оставляя жену одну в наш запланированный отпуск. Я всё понимаю.
Кирилл подошел и попытался обнять её, но она стояла как статуя.
— Ну не начинай. Я же ненадолго. Две недельки, подлечу её, поселю в номер, удостоверюсь, что всё хорошо, и мы с тобой потом наверстаем. Я вернусь, и мы поедем куда захочешь. Хочешь в горы? Или в Питер на выходные?
— Езжай, Кирилл. Такси приехало, — сухо сказала она, глядя, как к подъезду подруливает желтая машина.
Когда дверь за ними закрылась, Полина не почувствовала облегчения. Только звенящую пустоту в квартире, которая вдруг показалась слишком огромной для неё одной.
Первая неделя прошла в каком-то тумане. Полина с головой ушла в работу — брала дополнительные смены, редактировала отчеты по ночам, лишь бы не думать о тишине в квартире.
Кирилл звонил каждый вечер. Отчитывался: «Мама поела», «Мама сходила на процедуры», «Маме не понравился ужин, ходили искать кафе». В его голосе Полина слышала усталость, но и какую-то странную покорность, словно он снова стал пятилетним мальчиком, которого вывезли на курорт.
На восьмой день Полина проснулась от странного ощущения. Комната плыла. Ей показалось, что она еще спит, но тошнота, подступившая к горлу, была слишком реальной.
Она резко села, и мир качнулся.
— Черт, только не вирус, — прошептала она, нащупывая ногами тапочки.
Добежав до ванной, она умылась ледяной водой. Зеркало отразило бледное лицо с темными кругами под глазами. Запахи. Внезапно запах любимого геля для душа с кокосом, стоящего на полке, показался невыносимо приторным, до рези в желудке.
Полина зажала нос и выскочила из ванной.
«Может, отравилась творогом? Срок годности был нормальный…»
Весь день она пила только воду и ела сухари. Но на следующее утро состояние повторилось. И через день тоже. На третий день, стоя в аптеке перед витриной с лекарствами от желудка, она вдруг перевела взгляд на соседнюю полку.
Рука сама потянулась к коробочке с тестом.
«Глупости. Врачи сказали, шансов почти нет. У нас мужской фактор, да и у меня эндометрий тонкий…» — крутились в голове привычные диагнозы.
Дома она сидела на краю ванны, гипнотизируя белый пластиковый прямоугольник. Часы в коридоре тикали так громко, что казалось, бьют прямо в висок.
Три минуты.
Полина зажмурилась. Ей было страшно смотреть. Страшно снова увидеть одну полоску и рухнуть в эту бездну разочарования, из которой она выбиралась месяцами.
Она открыла один глаз.
Две.
Чёткие, яркие, не оставляющие сомнений две красные линии.
Полина моргнула. Потрясла тест. Поднесла его к самой лампочке. Полоски не исчезли.
— Не может быть… — выдохнула она, и голос сорвался на смех. — Не может быть!
Слезы хлынули градом. Она сидела на холодном кафеле, прижимая тест к груди, и плакала — от счастья, от страха, от невероятности происходящего. Внутри неё, вопреки всем диагнозам, вопреки стрессу и яду свекрови, зародилась новая жизнь.
Она схватила телефон, чтобы набрать Кирилла. Палец завис над кнопкой вызова.
«Нет. Не по телефону. Не между рассказами о мамином давлении и лечебных грязях. Я скажу ему, когда он вернется. Устрою ужин. Это будет наш момент».
Оставшиеся дни до возвращения мужа Полина летала. Тошнота не прошла, но теперь она воспринималась как благословение. Мир обрел краски. Полина купила крошечные пинетки и спрятала их в глубине шкафа — свой маленький секрет, своё вещественное доказательство чуда.
День приезда.
Полина с утра была на ногах. Несмотря на слабость, она убрала квартиру до блеска, купила любимое вино Кирилла (себе налила виноградный сок в такой же бокал) и приготовила запеченное мясо. Запах специй немного мутил, но она терпела.
Звонок в дверь раздался ровно в шесть.
Полина распахнула дверь, сияя улыбкой.
— С приездом!
На пороге стоял загоревший Кирилл с чемоданами и Галина Петровна, лицо которой выражало вселенскую скорбь.
— Тише, Полина, тише, — сморщилась свекровь, проходя в прихожую и не разуваясь. — У меня мигрень после самолета. Этот гул турбин… Я думала, голова лопнет.
Кирилл чмокнул жену в щеку, но взгляд его был бегающим, суетливым.
— Привет, родная. Как ты тут? Мама очень устала, дорога была тяжелой.
Полина проглотила обиду от холодного приветствия.
— Я приготовила ужин. Давайте вы помоете руки и…
Галина Петровна прошла в гостиную, провела пальцем по полированной поверхности комода и внимательно посмотрела на подушечку пальца.
— Пыль, — констатировала она. — Две недели нас не было, а пыль лежит вековая.
— Я протирала пыль утром, — спокойно возразила Полина, чувствуя, как внутри закипает знакомая пружина.
— Плохо протирала. И воздух спертый. Ты проветривала вообще? Или экономила тепло? — свекровь грузно опустилась в кресло. — Кирилл, принеси мне воды. Только не из-под крана, ты же знаешь, у меня почки.
— Мама, у нас стоит фильтр, — не выдержала Полина.
— Фильтры эти — одно название. Ладно, давай, что есть. Я слишком слаба, чтобы спорить.
Кирилл метнулся на кухню. Полина пошла за ним.
— Кирилл, может, мы поужинаем вдвоем? Я накрыла стол, я так ждала тебя…
Муж наливал воду в стакан, стараясь не смотреть на неё.
— Поль, ну как я маму оставлю? Она еле на ногах стоит. Давай поедим все вместе, быстро, а потом она ляжет отдыхать. И мы поговорим. Ладно?
Ужин прошел в гнетущей тишине, прерываемой лишь стуком вилки Галины Петровны и её комментариями о пересушенном мясе. Полина не притронулась к еде. Её мутило — не столько от беременности, сколько от атмосферы.
Когда свекровь наконец удалилась в гостевую комнату (которую она считала своей личной резиденцией), Кирилл вернулся на кухню и устало сел за стол.
— Фух… Ну и день.
Полина села напротив. Сердце колотилось как бешеное. Момент был испорчен, романтики никакой, но она больше не могла молчать. Она достала из кармана передника маленькую подарочную коробочку.
— Кирилл, у меня есть для тебя новость.
Он поднял на неё мутный взгляд.
— Новость? Ты нашла новую работу? Или опять про курсы повышения квалификации?
— Нет. Открой.
Кирилл неохотно взял коробочку. Снял крышку. Внутри лежали белые пинетки и тест с двумя полосками.
Секунда. Две. Три.
Он смотрел на содержимое коробочки, и его лицо медленно вытягивалось.
— Это… Это чьё? — глупо спросил он.
— Наше, Кирилл. Наше. Я беременна. Срок примерно шесть-семь недель. Я узнала, пока вас не было.
В его глазах мелькнула вспышка радости — чистой, искренней. Он начал подниматься, чтобы обнять её.
— Полинка… Неужели? Господи, неужели получилось?
— Получилось! — она улыбнулась сквозь слезы.
И в этот момент в дверях кухни возникла фигура Галины Петровны. Она стояла, опираясь о косяк, в своем старом фланелевом халате, и её лицо не выражало ничего хорошего.
— Что получилось? — скрипучим голосом спросила она.
Кирилл обернулся к матери, сияя.
— Мам, представляешь! Полина беременна! Мы станем родителями!
Галина Петровна не улыбнулась. Она медленно прошла к столу, взяла тест, повертела его в руках, словно это была ядовитая змея, и бросила обратно на скатерть.
— Беременна, значит… — протянула она. — И какой срок, говоришь?
— Шесть-семь недель, — повторила Полина, чувствуя, как холодеют руки.
Свекровь прищурилась и начала загибать пальцы.
— Так-так… Шесть недель назад. Кирилл, сынок, а вспомни-ка. Шесть недель назад ты был в командировке в Новосибирске. Уехал пятого, вернулся двенадцатого. А потом у тебя был грипп, и ты спал в отдельной комнате еще неделю, чтобы нас не заразить.
Полина замерла.
— Галина Петровна, что вы такое говорите? Акушерский срок считается от первого дня цикла, а не от даты зачатия! Это медицина!
Свекровь хмыкнула, игнорируя её слова и обращаясь только к сыну.
— Медицина, конечно. Удобная наука. Только вот странно, Антоша… Ой, Кирилл. Три года ничего не получалось. Врачи говорили — проблема в тебе, сынок, помнишь? Спермограмма плохая, подвижность низкая. А тут я тебя увожу в санаторий, оставляю жену одну на две недели — «свобода», так сказать. Возвращаемся — и на тебе, сюрприз.
Кирилл перевел растерянный взгляд с матери на жену. Радость в его глазах угасала, сменяясь сомнением.
— Мам, ну ты чего… Полина же не могла…
— Не могла? — перебила Галина Петровна, повышая голос. — Она молодая, здоровая баба. А ты, прости господи, вечно уставший. Пока тебя не было, кто знает, кто сюда ходил? Ты посмотри на неё. Глаза бегают. И новость она приберегла именно сейчас, чтобы нас задобрить, потому что в доме бардак и жрать нечего.
— Кирилл! — Полина вскочила. — Ты позволишь ей это говорить? Ты позволишь ей называть нашего ребенка нагулянным?
Она смотрела на мужа, ожидая, что он сейчас ударит кулаком по столу, выгонит мать из кухни, защитит её.
Но Кирилл сидел, ссутулившись, и смотрел в стол.
— Полин… Ну, мама просто рассуждает логически. Сроки и правда… немного не сходятся. И про Новосибирск она верно сказала.
— Ты серьезно? — прошептала Полина. — Ты сейчас считаешь дни в календаре вместо того, чтобы радоваться?
— А чему радоваться, если отец неизвестен? — вставила Галина Петровна. — Ты, милочка, на нас не кричи. Лучше скажи честно: кто он? Сосед? Коллега? Или тот, с кем ты по телефону хихикала, когда Кирилл в душе был?
— Я никогда ни с кем не хихикала! — закричала Полина, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Кирилл, посмотри на меня! Это твой ребенок! Мы же мечтали о нем!
Кирилл поднял голову. В его глазах была мука, но это была мука слабого человека.
— Я не знаю, Полин. Всё это как-то… слишком внезапно. И мама говорит дело. Откуда вдруг такая фертильность, если три года была тишина? Может… может, нам стоит сделать тест ДНК? Потом? Когда родится?
Эти слова повисли в воздухе, тяжелые, как могильная плита.
Полина медленно отступила от стола.
— Тест ДНК? — переспросила она тихо. — Значит, моему слову ты не веришь. А ядовитым домыслам своей матери веришь безоговорочно.
— Не называй её так! — огрызнулся Кирилл. — Она жизнь прожила, она людей видит насквозь!
— Она видит только то, что хочет видеть. Грязь. И тебя в эту грязь тянет.
Галина Петровна торжествующе скрестила руки на груди.
— Вот видишь, сынок? Истерика. Лучшая защита — нападение. Типичное поведение виноватой женщины.
Полина посмотрела на них двоих. На мужа, который превратился в чужого, жалкого человека. На свекровь, в глазах которой плясали чертики злорадства.
— Знаете что? — голос Полины стал твердым, хотя внутри всё дрожало. — Если ты веришь матери больше, чем мне, то нам не о чем разговаривать. Я не буду оправдываться. Я не буду унижаться и доказывать, что не верблюд.
Она развернулась и пошла в спальню.
— Куда ты собралась на ночь глядя? — крикнул ей в спину Кирилл. — Полина, прекрати этот театр!
Она не ответила. Дрожащими руками достала спортивную сумку. Бросила туда документы, смену белья, зарядку. Надела джинсы и свитер.
Когда она вышла в прихожую, Кирилл стоял в дверях кухни, не решаясь подойти. Галина Петровна выглядывала из-за его плеча.
— Я поживу у сестры, — сказала Полина, обуваясь. — Мне нужно подумать, как жить дальше. Я не знаю, как мы с тобой преодолеем это, но пока я чувствую себя абсолютно одинокой. И мне противно находиться в этом доме.
— Ну и катись! — крикнула Галина Петровна. — Скатертью дорога! К хахалю своему побежала, небось! Кирилл, не смей её останавливать! Пусть валит!
Кирилл сделал полшага вперед, но мать цепко схватила его за локоть.
— Стой. Не унижайся. Если она чиста, она вернется и покажет справки. А если убегает — значит, рыльце в пуху.
Кирилл остановился. Посмотрел на жену. И промолчал.
Полина горько усмехнулась, открыла дверь и вышла в ночную прохладу подъезда, оставив за спиной три года брака и человека, которого считала своей опорой.
Месяцы беременности пролетели как один затяжной прыжок с парашютом — страшно, но захватывающе. Полина подала на развод через неделю после ухода. Кирилл пытался звонить пару раз, но, судя по голосу, он был пьян, а на заднем плане всегда слышался бубнеж матери. Полина сбрасывала вызовы.
Ей было некогда страдать. Ей нужно было строить гнездо. Сестра помогла с переездом на съемную квартиру, коллеги поддержали на работе. Полина поняла удивительную вещь: когда из жизни исчезает токсичный балласт, сил становится вдвое больше.
Роды были непростыми, но когда ей на грудь положили теплый, пищащий комок, Полина поняла, что все страдания мира стоили этого момента.
— Мальчик, — улыбнулась акушерка. — Богатырь. 3800. Как назовете?
— Матвей, — не раздумывая ответила Полина. — Мотя. Божий дар.
Прошел год.
Матвей уже уверенно топал по квартире, круша всё на своем пути и заливисто смеясь. Полина работала удаленно, успевая и вести проекты, и варить каши, и гулять в парке. Их маленькая семья была счастлива.
В ту субботу шел дождь. Звонок в дверь прозвучал неожиданно. Полина никого не ждала.
Посмотрев в глазок, она увидела знакомую сутулую фигуру. Сердце екнуло, но не от любви, а от старой, зарубцевавшейся боли.
Она открыла дверь.
Кирилл стоял на пороге с огромным плюшевым медведем и букетом роз, с которых капала вода. Он выглядел постаревшим, осунувшимся. В волосах появилась седина, а под глазами залегли тени.
— Привет, — хрипло сказал он.
— Привет, — спокойно ответила Полина, не отходя от проема.
— Можно… можно войти?
Полина на секунду заколебалась, но потом кивнула и отступила в сторону.
Кирилл вошел, неловко топчась на коврике. Из комнаты выглянул Матвей. Увидев огромного медведя, он радостно взвизгнул и заковылял к гостю.
— Па-па? — вопросительно произнес малыш, указывая пальчиком на игрушку.
У Кирилла затряслись губы. Он уронил медведя на пол и опустился на колени перед ребенком.
— Привет… Привет, малыш. Я… я папа. Да.
Он поднял глаза на Полину. В них стояли слезы.
— Полина… Он копия я. Мои глаза, мой подбородок… Даже уши мои.
— Я знаю, Кирилл, — холодно сказала она. — Я тебе это говорила год назад. Но ты предпочел слушать лекции о генетике от бухгалтера на пенсии.
Кирилл поднялся, вытирая лицо рукавом.
— Прости меня. Я был идиотом. Слепым, безвольным идиотом. Мама… она меня просто сожрала. Она каждый день капала на мозги, придумывала какие-то факты, находила какие-то «доказательства». Я запутался. Я поверил ей, потому что привык верить ей всю жизнь.
— И где она сейчас? — спросила Полина.
— Мы поссорились. Сильно. Я увидел Матвея на фото в соцсетях у твоей сестры. И меня как током ударило. Я понял, что потерял всё. Я собрал вещи и ушел. Снял квартиру. Полина, я хочу вернуться. Я хочу быть отцом. Я хочу быть твоим мужем. Я всё исправлю. Я больше никогда не позволю ей вмешиваться.
Он попытался взять её за руку, но Полина мягко, но решительно отстранилась.
— Кирилл, послушай меня.
Она подошла к сыну, взяла его на руки. Малыш прижался к ней, с интересом разглядывая незнакомого дядю.
— Ты отец Матвея. Это биологический факт, и я не буду препятствовать твоему общению с ним. Ты можешь приходить, гулять, помогать. Он должен знать отца.
Кирилл просиял надеждой.
— Спасибо! Поля, спасибо! Я буду лучшим отцом, обещаю! А мы? Когда я смогу перевезти вещи?
Полина покачала головой. В её взгляде была сталь.
— Никогда, Кирилл.
Улыбка сползла с его лица.
— Почему? Я же извинился! Я всё осознал!
— Потому что семья — это доверие и защита. Когда на меня напали, ты не встал рядом. Ты встал на сторону обвинителя. Ты предал меня в самый уязвимый момент моей жизни. Ты позволил смешать меня с грязью.
— Но это было влияние матери! Я был слаб!
— Именно. Ты слаб. И ты всегда будешь уязвим перед ней. Сегодня ты ушел, а завтра она позвонит, скажет, что умирает, и ты побежишь к ней, и она снова начнет лить яд тебе в уши. Я не могу жить на пороховой бочке. Я не могу спать с мужчиной, который требует ДНК-тест вместо того, чтобы обнять.
— Полина, дай мне шанс…
— У тебя был шанс. Три года брака. И ты его упустил в тот вечер на кухне.
Она подошла к двери и открыла её.
— Приходи в воскресенье, погуляешь с Матвеем в парке. Но как мужчину я тебя больше не знаю.
Кирилл стоял, раздавленный, уничтоженный правдой, которую невозможно было опровергнуть. Он посмотрел на сына, на бывшую жену, красивую и сильную в своей недоступности, и понял, что наказание за малодушие — это одиночество.
Он молча кивнул и вышел за дверь.
Полина закрыла замок на два оборота. Щелк. Щелк.
Она прижалась лбом к холодной двери и выдохнула. Было немного грустно, но это была светлая грусть. Она обернулась. Матвей уже теребил ухо огромного медведя.
— Ну что, сын, — улыбнулась она. — Будем пить чай?
Она была права. Предательство прощать можно, но жить с предателем — нельзя.
