В то воскресное утро, когда всё началось, в квартире Элеоноры Викторовны пахло не выпечкой и не кофе, а какой-то смутной, почти осязаемой тревогой. Хотя внешне всё выглядело чинно: за окном лениво гудели редкие машины, солнечный луч полз по выцветшему узору кухонных обоев, а на плите в эмалированной кастрюльке с нарисованными гусями докипала овсянка.
Эля, женщина пятидесяти пяти лет, сохранившая ясность ума и тот особый вид скептицизма, который вырабатывается годами работы с накладными и общения с ЖЭКом, помешивала кашу. Она чувствовала: муж, Сергей Анатольевич, что-то замышляет.
Обычно по выходным Сергей вел себя как старый, сытый кот: лежал на диване, смотрел передачу про рыбалку или бурчал на политиков, которые, по его мнению, «совсем берега попутали». Но сегодня он с самого утра слонялся по квартире в растянутых трениках, вздыхал, трогал корешки книг и заглядывал в холодильник с таким трагизмом, будто искал там смысл жизни, а находил только вчерашний кефир.
— Сереж, ты чего мельтешишь? — не выдержала Эля, выключая газ. — То сядешь, то встанешь. Геморрой, что ли, разыгрался? Свечи в аптечке, на верхней полке.
— Да тьфу на тебя, Эля, — отмахнулся муж, заходя на кухню и садясь на табурет так тяжело, словно на плечах у него лежал весь груз ответственности за судьбы мира. — Тут дело серьезное. Мать звонила.
Эля напряглась. Капитолина Андреевна, её свекровь, была женщиной-памятником. Памятником самой себе и ушедшей эпохе. Она жила в монументальной «сталинке» на Петроградской стороне, презирала микроволновки, считая их источником вселенского зла, и была уверена, что все невестки мира созданы исключительно для того, чтобы изводить своих мужей.
— И что стряслось у Капитолины Андреевны? — осторожно спросила Эля, накладывая кашу. — Опять соседи сверху «облучают» её через розетку? Или в магазине обсчитали на три копейки?
— Хуже, — Сергей посмотрел на жену глазами побитой собаки. — Она плакала. Говорит, штукатурка в коридоре куском отвалилась. Прямо ночью. Грохот был — думала, война началась. Эля, там жить нельзя. Всё сыплется. Трубы текут, проводка искрит, как бенгальский огонь. Ей нужен ремонт.
Эля молча поставила перед мужем тарелку. Масло в каше таяло желтой лужицей.
— Ремонт — это дело хорошее, — медленно произнесла она. — Только где мы, а где капитальный ремонт в «сталинке»? Там потолки три двадцать. Там, чтобы лампочку поменять, стремянку надо у соседей занимать, а чтобы стены выровнять — бетономешалку загонять.
— Вот! — Сергей оживился, схватил ложку и начал размахивать ею, как дирижерской палочкой. — Я и говорю! Надо делать по-человечески. Мама старенькая, сколько ей осталось? Пусть хоть поживет как белый человек. Сделаем всё красиво. Ламинат положим, потолки натяжные, эти, сатиновые… Ванную с туалетом объединим, чтобы стиралка влезла.
Эля слушала и чувствовала, как внутри закипает холодное раздражение. Слово «объединим» звучало особенно зловеще.
— Сережа, — она села напротив, сложив руки на груди. — Ты смету прикидывал? Ты цены на стройматериалы видел? Сейчас мешок цемента стоит столько, будто его вручную фасовали эльфы. А ламинат? А работа?
— Да зачем нам эти хапуги-мастера! — Сергей отмахнулся. — Черновые работы я сам сделаю. Руки-то из плеч растут. Плитку положить — тоже наука невелика, Ютуб посмотрю. А на материалы… Ну, у нас же есть.
В кухне повисла тишина. Слышно было, как капает вода из крана, который Сергей обещал починить еще в мае.
— Что «есть», Сережа? — голос Эли стал тихим и ласковым, что не предвещало ничего хорошего.
— Ну… накопления. Твой вклад. Ты же говорила, там прилично набежало. Плюс проценты.
Эля глубоко вздохнула. Она закрыла глаза и представила себе свои деньги. Это были не просто цифры в приложении банка. Это были её новые зубы — три моста и два импланта, о которых она мечтала последние два года, каждый раз морщась, когда жевала жесткое мясо. Это была поездка в санаторий в Кисловодск, где она планировала две недели лежать в нарзанной ванне и смотреть в потолок, забыв про отчеты, мужа и его маму. Это была её подушка безопасности, её личная гарантия того, что в старости она не будет просить милостыню.
— Значит так, — Эля открыла глаза. — Слушай меня внимательно, дорогой мой человек. На этом вкладе лежат мои зубы. И моя спина. Если ты думаешь, что я буду ходить беззубая, шамкать кашкой, но зато твоя мама будет сидеть под сатиновым потолком, ты глубоко ошибаешься.
— Эля! Это же эгоизм! — Сергей вскочил, опрокинув ложку. — Родная мать в руинах живет! А ты… ты о зубах думаешь!
— Я думаю о том, кто этот ремонт потянет. Ты? С твоей зарплатой инженера в НИИ, которую не индексировали с тех пор, как доллар был по тридцать? Или мама с пенсией?
— Мы семья! — патетично воскликнул он.
— Вот именно. Семья. Поэтому я не дам нам пойти по миру. Ремонт в квартире твоей мамы вы делаете сами. Мои накопления здесь ни при чем. Точка.
Поездка на «объект» состоялась в следующие выходные. Старый дом встречал их запахом сырости и кошачьей безнадежности в парадном. Лифта не было, и пока они поднимались на четвертый этаж, Сергей дважды останавливался передохнуть, хватаясь за сердце, что было плохим знаком для будущего прораба.
Квартира Капитолины Андреевны напоминала музей советского быта, который пережил бомбежку. Обои в коридоре действительно висели лохмотьями, обнажая дранку, похожую на ребра скелета. Паркет, когда-то дубовый и гордый, теперь скрипел и стонал под ногами, а в щелях между плашками можно было потерять не то что монету — небольшого хомяка.
Свекровь сидела в кресле-качалке посреди большой комнаты, закутанная в пуховой платок, хотя на улице стоял июль.
— Явились, — проскрипела она вместо приветствия. — Сереженька, ты похудел. Эля тебя совсем не кормит? А я вот пирожков напекла. С капустой. Только духовка чадит, сил нет…
Она картинно закатила глаза, намекая, что духовка тоже требует замены. Желательно на электрическую, встраиваемую, тысяч за пятьдесят.
Осмотр фронта работ поверг Элю в уныние. Тут не косметикой пахло. Тут пахло капитальной перестройкой всего.
— Значит так, — вещала Капитолина Андреевна, тыча сучковатым пальцем в пространство. — Стену эту сносим. Хочу простор, как в «Квартирном вопросе». Окно меняем на пластик, но чтобы профиль был дорогой, не китайский. Пол этот убрать, он скрипит, я спать не могу. Постелим этот… как его… ламинат. Светлый ясень.
Эля быстро прикинула в уме. Демонтаж паркета, вывоз мусора (тонны две, не меньше), стяжка, подложка, ламинат…
— Капитолина Андреевна, — мягко начала она. — А вы понимаете, что замена пола в вашей квартире потянет тысяч на двести? Это если брать материалы попроще.
— Ой, вечно ты о деньгах! — сморщилась свекровь. — Сережа сказал, у вас есть. Вы же копили.
— Копила я. На лечение, — отрезала Эля. — Сережа, скажи маме правду.
Сергей помялся, покраснел, посмотрел на маму, потом на жену, потом на отклеившиеся обои.
— Мам… ну… Эля говорит, что мы не можем всё сразу. Давай частями? Сначала ванную?
— Частями?! — возмутилась старушка. — Чтобы я год в грязи жила? Нет уж! Либо всё, либо я… я умру в этой разрухе, и пусть вам будет стыдно!
Эля вышла на балкон, чтобы не наговорить лишнего. Балкон был завален банками с закатками десятилетней давности и старыми лыжами «Телеханы». «Кушать-то хоцца, а жить хоцца красиво», — подумала она про себя словами классика. — «Только за чей счет банкет?».
В машине на обратном пути Сергей молчал, насупившись.
— Ты меня перед матерью унизила, — наконец выдавил он, глядя на дорогу. Его старенькая «Тойота», которую он ласково звал «Ласточкой», жалобно звякнула на кочке.
— Я тебя от долговой ямы спасла, дурья твоя башка, — устало ответила Эля. — У тебя есть план? Реальный план, а не фантазии?
— Я кредит возьму, — буркнул он. — Потребительский. Мне уже одобрение пришло в эсэмэске. Триста тысяч.
— Триста? — Эля горько усмехнулась. — Сережа, на эту квартиру миллион нужен. Твои триста закончатся на этапе вывоза мусора и закупки штукатурки.
— Ничего! Я сам буду делать! Я мужик или кто?
И началась эпопея. Сергей взял кредит. Не посоветовавшись, конечно, просто поставил перед фактом, показав экран телефона с зачисленной суммой. Глаза у него горели фанатичным блеском первооткрывателя.
Каждые выходные и три вечера в неделю он уезжал к маме. Возвращался поздно, серый от цементной пыли, которая въедалась в поры, в волосы, в одежду. От него пахло старым кирпичом и потом. Руки были в ссадинах, ногти сбиты.
Эля молча стирала его вещи, которые превращались в тряпки после одной носки. Она готовила котлеты, но он почти не ел — падал спать.
— Как дела? — спрашивала она иногда.
— Нормально, — хрипел он. — Паркет снял. Там под ним… ужас, Эля. Лаги сгнили, песок какой-то строительный, окурки рабочие еще с пятьдесят третьего года бросали. Всё выгребать надо.
Через месяц запал начал иссякать. Деньги таяли с пугающей скоростью. Оказалось, что мешков для мусора нужно не пять штук, а пятьдесят. Что машину для вывоза нужно заказывать трижды. Что под старой плиткой в ванной стены кривые, как турецкая сабля, и выравнивать их — это тонны смеси.
Сергей стал раздражительным. Он кричал на телевизор, огрызался на Элю. Однажды пришел домой с перевязанной рукой.
— Что случилось?
— Да перфоратор соскочил… Ерунда.
Эля видела: он тонет. Триста тысяч кончились, когда квартира представляла собой бетонную коробку без пола и дверей, с торчащими проводами. Капитолина Андреевна временно переехала на дачу к сестре, но звонила ежедневно, требуя отчета:
— Сережа, ты купил плитку? Я видела итальянскую, с цветочками, очень нежная.
— Мам, какие цветочки, нам бы трубы поменять, — стонал Сергей в трубку.
— Не перечь матери! Я хочу красиво!
В один из вечеров Сергей сел за кухонный стол и обхватил голову руками.
— Эля… я не знаю, что делать. Деньги кончились. Там только черновая отделка. Стены голые. Мама через две недели хочет возвращаться, там на даче холодает. А у меня ни унитаза, ни раковины. Электрику начал, но там черт ногу сломит, я боюсь фазу с нулем перепутать и сжечь дом к чертям.
— И? — Эля спокойно пила чай.
— Дай денег, а? Ну пожалуйста. Я отдам. Клянусь. Я халтуру найду. Сторожем пойду. Кровь сдавать буду.
Эля смотрела на мужа. Жалко его было до слез. Постарел за этот месяц лет на пять. Седина полезла, морщины. Но она знала: дашь сейчас слабину — и всё. Прощайте, зубы. Прощай, Кисловодск. Прощай, спокойная старость. Он никогда не отдаст. Просто не сможет.
— Сережа, — твердо сказала она. — Нет. Я тебя предупреждала. Это не вредность. Это математика.
— Ты бессердечная! — он ударил кулаком по столу. — Что мне делать?! Почку продать?!
— Зачем почку? У тебя есть актив.
— Какой еще актив?
— «Ласточка».
В кухне повисла звенящая тишина. Сергей побледнел. Его «Тойота» 2008 года была для него всем. Он протирал её тряпочкой каждое утро. Он знал в ней каждый винтик. Это был его статус, его свобода, его любимая игрушка.
— Ты… ты предлагаешь мне продать машину? Чтобы сделать ремонт маме?
— А какие варианты? — Эля пожала плечами. — Кредит тебе второй не дадут, у тебя зарплата «белая» маленькая. У друзей занимать? Так отдавать надо. Машина стоит сейчас тысяч семьсот-восемьсот. Как раз хватит нанять бригаду, доделать всё по-человечески и закрыть часть кредита.
Сергей встал и вышел. Эля слышала, как он ходит по темной комнате. Туда-сюда. Как тигр в клетке.
Следующую неделю Сергей искал варианты. Он пытался нанять каких-то мутных личностей, найденных по объявлению на столбе. Двое парней с бегающими глазами, назвавшиеся «мастерами универсалами», взяли аванс тридцать тысяч, разбили унитаз, который Сергей с таким трудом притащил на себе, и исчезли, прихватив хозяйскую дрель и новый смеситель.
Это стало последней каплей.
Когда Сергей вернулся домой, он был страшен. Лицо серое, руки трясутся.
— Они… они дрель украли. И смеситель. Немецкий.
— Заявление написал? — деловито спросила Эля.
— Написал. Толку-то… Ищи ветра в поле.
Он сел, посмотрел на свои руки, покрытые ссадинами и неотмываемой грязью.
— Выставляй, — глухо сказал он.
— Что? — не поняла Эля.
— Машину выставляй. На продажу. Я не могу больше. У меня спина отваливается. Я спать не могу. Пусть забирают.
Продажа машины была похожа на похороны. Покупатель, наглый перекупщик в кожанке, сбивал цену, тыкал толщиномером в крылья и говорил: «Ну, батя, тут крашено, тут бито, скидывай сотку». Сергей молчал, только желваки ходили.
Когда «Ласточка» уехала, оставив на асфальте мокрое пятно (как слезу), Сергей поднялся в квартиру, лег на диван лицом к стене и пролежал так до утра.
Зато дела пошли. На вырученные деньги наняли официальную фирму. Пришел прораб, деловой мужик с планшетом, быстро всё обмерил, составил смету (никаких «итальянских плиток», всё скромно, но надежно). Зашли нормальные мастера. Работа закипела.
Эля старалась не лезть, но иногда заезжала проконтролировать. Теперь квартира приобретала жилой вид. Стены выровняли, поклеили обои (светлые, в мелкий цветочек, как хотела свекровь, но отечественные), постелили линолеум «под паркет» (на ламинат денег уже не хватало, да и практичнее для стариков). Потолок просто побелили — чисто и дышится легко.
Осень вступила в свои права, когда ремонт наконец закончился. Капитолина Андреевна торжественно въехала в обновленные хоромы.
Эля и Сергей пришли на «приемку». Свекровь ходила по квартире, шаркая тапочками по новому линолеуму.
— Ну… чисто, конечно, — поджала она губы. — Но я просила ламинат. И потолок хотела глянцевый. А это что? Как в больнице. Бедненько, Сережа.
У Сергея дернулся глаз.
— Мама, — тихо сказал он. — Тут новая проводка. Новые трубы. Тепло, светло, ничего на голову не сыплется. Ванна новая, акриловая.
— Ванна мелкая какая-то, — не унималась свекровь. — И смеситель этот… рычажный. Я привыкла крутить, а тут вверх-вниз. Неудобно.
Эля увидела, как муж сжимает кулаки. Она мягко положила руку ему на плечо.
— Капитолина Андреевна, вам нравится, что не дует из окон?
— Ну, не дует…
— Вам нравится, что вода горячая идет сразу, а не через полчаса?
— Ну идет…
— Вот и славно. С новосельем вас. Тортик мы в холодильник поставили. Нам пора.
Они вышли на улицу. Шел мелкий питерский дождь. Машины у подъезда не было, и это больно кольнуло обоих. Пришлось идти на остановку трамвая.
Они ехали молча, глядя в темное окно. Трамвай громыхал, народу было много.
— Прости меня, — вдруг сказал Сергей, не поворачивая головы.
— За что?
— За всё. За то, что не слушал. За то, что нервы мотал. Если бы ты денег дала… мы бы их тоже профукали. Те работяги бы и их украли, или я бы купил какую-нибудь дорогущую ерунду не к месту.
— Проехали, Сереж, — вздохнула Эля. — Главное, что всё закончилось.
Он повернулся к ней.
— А знаешь… без машины даже спокойнее. Бензин не нужен, страховка, ТО, резина зимняя… Я посчитал — я на такси могу ездить три года на те деньги, что машина сжирала.
Эля улыбнулась. Это была, конечно, бравада, защитная реакция, но ход мысли ей нравился.
— Кстати, — Сергей замялся. — Я тут подумал… Ты когда зубы делать начнешь?
— На следующей неделе первый прием. А что?
— Да ничего. Просто… красиво будет. Улыбаться будешь во весь рот.
Через полгода Эля собирала чемодан. На кровати лежали новые купальники и шляпка.
— Так, — командовала она сама себе. — Крем от загара, таблетки от давления (на всякий случай), книга… Сережа! Ты где там застрял?
Сергей вышел из комнаты с рюкзаком. Он выглядел бодрым. За эти полгода без машины он стал больше ходить пешком, сбросил пузо, и одышка прошла. Кредит за ремонт был почти погашен — они затянули пояса, но справились.
— Готов! — отрапортовал он. — Слушай, Эль, а мы в Кисловодске на канатную дорогу пойдем?
— Посмотрим на твое поведение, — усмехнулась Эля, сверкнув ровным рядом новенькой металлокерамики. — Если не будешь ныть и просить купить тебе шашлык из баранины каждый день, то пойдем.
Он купил себе путевку сам. Накопил с зарплаты, перестав тратить деньги на запчасти для «Ласточки» и бесконечные «ништяки» для гаража. Жить они будут в разных номерах — Эля настояла на своем личном пространстве, но гулять обещали вместе.
Перед выходом Сергей на секунду остановился у зеркала.
— А мама вчера звонила, — сказал он.
— И что? Обои отклеились?
— Нет. Спрашивала, когда мы к ней придем гардины вешать. Говорит, старые не подходят по стилю.
— И что ты ответил?
— Сказал, что мы улетаем. А гардины… пусть вызывает «мужа на час». Я на эту квартиру больше ни ногой, ни с перфоратором, ни с отверткой. Мой лимит строительного энтузиазма исчерпан лет на двадцать вперед.
Эля рассмеялась, поправила прическу и взяла чемодан.
— Молодец, Петров. Растешь над собой. Всё, побежали, а то такси уже ждет. Счетчик-то тикает!
Они вышли из квартиры, закрыв дверь на два оборота. Щелчок замка прозвучал как точка в длинном, сложном предложении. Впереди был отпуск, нарзан, горы и, самое главное, понимание того, что семейный бюджет — это не просто деньги, а границы, которые иногда нужно защищать даже от самых близких людей. Особенно, если хочешь жевать шашлык своими зубами.
