Дядя Коля сидел на моей кухне в одних семейных трусах в горошек и доедал последний кусок выдержанного пармезана. Того самого, который я прятала в глубине холодильника, за банками с соленьями, надеясь сберечь для салата к приезду мужа.
Он жевал медленно, с наслаждением причмокивая, и смотрел в окно, словно помещик, осматривающий свои владения.
Крошки сыпались на его волосатую, отливающую бронзой загара грудь, застревали в редкой седине и падали на мою идеально отглаженную льняную скатерть. Звук его челюстей, перемалывающих твердый сыр, казался мне громче работающего перфоратора.
— Леночка, — промычал он, не оборачиваясь и даже не делая попытки прикрыться. — А что, колбаски сырокопченой больше нет? Мы с Зинулей привыкли плотно завтракать. Организм, знаешь ли, требует белков с утра пораньше.
Я стояла в дверном проеме, сжимая в руках кухонное полотенце. Внутри поднималась горячая, душная волна, но я привычно загнала ее обратно. Не ярость даже, а тяжелое, свинцовое осознание: меня здесь больше не уважают, а мое пространство сжалось до размеров коврика у двери.
— Это был сыр для салата, Николай Иванович, — мой голос прозвучал глухо, безэмоционально. — И он стоит полторы тысячи за килограмм.
— Да ладно тебе, Ленусь, не мелочись, — отмахнулся он, закидывая в рот последний ломтик и облизывая жирные пальцы. — Купишь еще. Ты же у нас богатая, в офисе сидишь, бумажки перекладываешь. А нам с теткой пенсию беречь надо. Зубы нынче — удовольствие дорогое, сама понимаешь.
Из ванной донесся шум воды, похожий на рев водопада Виктория. Тетя Зина, родная сестра отца моего мужа, «принимала утренний моцион» уже пятьдесят минут. Счетчик в туалете крутился с такой скоростью, что, казалось, вот-вот взлетит на воздух. В квартире стояла влажная духота, как в тропической оранжерее, и пахло чужим, дешевым цветочным мылом.
Дверь распахнулась, выпустив клубы пара. Выплыла Зинаида Петровна — распаренная, красная, в моем белом махровом халате, который был ей мал размера на три и сейчас трещал по швам на ее монументальной фигуре.
— И шампунь у тебя, Ленка, какой-то жидковат! — гаркнула она вместо приветствия, вытирая голову моим лицевым полотенцем. — Я полбанки вылила, еле намылилась! То ли дело у нас в Сызрани, «Крапивный» или «Ромашковый». А эта твоя Франция — одно название и химия сплошная.
Она плюхнулась на стул рядом с мужем, едва не сбив широким бедром вазу с сухоцветами. Стул жалобно скрипнул, но выдержал.
«На недельку, зубы подлечить».
Эта фраза, сказанная две недели назад по телефону, звучала в моей голове как заезженная пластинка. Неделя прошла семь дней назад. Зубы были на месте, к стоматологу никто даже не записался. Гости тоже были на месте, и, судя по количеству их вещей в коридоре, уезжать они не собирались до зимы. Мой муж, Паша, как назло, застрял на вахте на севере, и я осталась один на один с этим стихийным бедствием.
Я смотрела на маслянистые пятна на губах дяди Коли. На мокрые, расплывающиеся следы босых ног Зины на ламинате. На пустую полку холодильника, где еще вчера лежали продукты на три дня.
Вежливость — это роскошь, которую я больше не могла себе позволить. Мое терпение, которое все считали бесконечным, вдруг натянулось, как гитарная струна, и лопнуло с оглушительным звоном. Щелкнул невидимый тумблер, переводя систему жизнеобеспечения в аварийный режим.
— Плотно завтракать? — переспросила я, чувствуя, как губы сами растянулись в улыбку. Не добрую, хозяйскую. Хищную. — Будет вам плотно. И полезно. Очень полезно.
На следующее утро я проснулась до рассвета. В шесть утра я уже была на городском рынке, в самом дальнем, темном углу рыбного павильона. Там, где не пахло морем и свежестью, а стоял тяжелый дух старой тины и безысходности.
Я искала не благородную семгу и не стейки трески. Я искала трэш.
В пластиковых ящиках со льдом, подмигивая мне мутными, подернутыми белесой пленкой глазами, лежали они. Огромные головы толстолобиков и сомов. С разинутыми ртами, полными мелких острых зубов, с жабрами цвета запекшейся крови. Я набрала три килограмма голов. И попросила взвесить еще килограмм нечищеной чешуи и рыбьих хвостов «для навара».
Продавщица, грузная женщина в фартуке, покрытом рыбьей слизью, посмотрела на меня с уважением.
— Котам берете? — спросила она, шлепая скользкий пакет на весы.
— Нет, — честно ответила я. — Любимым родственникам.
Вернувшись домой, я почувствовала себя алхимиком, готовящим великое делание. Я достала самую большую эмалированную кастрюлю, которую мы обычно использовали для стерилизации банок, и забросила туда всё содержимое пакетов. Не промывая. Вместе с глазами, жабрами и слизью.
Когда вода закипела, по квартире пополз ОН.
Запах.
Это был не просто аромат ухи. Это была симфония разложения. Казалось, что где-то под плинтусом сдохла не одна мышь, а целая популяция, причем неделю назад.
Запах старой тряпки, которой мыли палубу рыболовецкого траулера, смешался с ароматом зацветшего пруда. Вонь была плотной, осязаемой. Она пропитывала шторы, въедалась в обивку дивана, просачивалась в каждую щель, заполняя собой все пространство.
Первой на кухню выползла Зинаида Петровна. Она морщила нос так, что он стал похож на печеную картофелину, и отмахивалась рукой от невидимых мух.
— Ой, мамочки… Свят-свят… — простонала она, прикрывая рот ладонью. — Ленка, у тебя что, канализацию прорвало? Или соседи снизу труп прячут? Дышать же нечем!
— Это завтрак! — бодро отрапортовала я, с грохотом опуская половник в мутное, бурлящее варево. — Традиционная поморская уха по старинному рецепту!
Жидкость в кастрюле была серой, непрозрачной, с радужными масляными разводами, похожими на бензиновую пленку в луже. Из пучины то и дело выныривала чья-то усатая голова, глядя на мир с немым укором и удивлением.
— Завтрак? — в дверях появился дядя Коля. Лицо у него было зеленоватым, в тон стенам в подъезде, а руки инстинктивно подтягивали сползающие трусы. — Лен, мы, может, это… в кафе сходим?
— Никаких кафе! — я перекрыла собой выход из кухни, уперев руки в боки. — Вы же жаловались на здоровье, на суставы. Это очень полезно для зубов, тетя Зина. Фосфор! Чистый фосфор и кальций в естественном виде. В лучших ресторанах Марселя это называют буйабес, и стоит он бешеных денег. А я вам от души наварила, бесплатно.
Я поставила перед ними глубокие тарелки.
Плюх.
В тарелку дяди Коли шлепнулась крупная голова щуки. Она легла на бок, скалясь на него кривой, зловещей ухмылкой. В глазнице застыл немой вопрос: «Ты тоже это съешь?»
— Ешьте, пока горячее! — скомандовала я ледяным тоном, не терпящим возражений. — В нашей семье принято съедать всё до дна. Не выбрасывать же деликатес, когда в мире кризис.
Дядя Коля икнул, и этот звук прозвучал как выстрел в вязкой тишине кухни. Зина испуганно покосилась на кастрюлю, словно ожидая, что оттуда сейчас вылезет морское чудовище и утащит ее на дно.
— Ленусь, может, чайку просто? С печеньем? — робко, заискивающе спросил Коля.
— Никакого чая до еды! Желудок испортите сухомяткой. Ложки в руки — и вперед. Я старалась, варила с пяти утра, душу вкладывала.
Они ели.
Давились, краснели, потели, но ели. Халява — страшная сила. Бесплатное жилье в центре города и полный пансион стоили того, чтобы потерпеть. Жадность боролась с тошнотой в прямом эфире. Жадность побеждала, но с минимальным перевесом.
В кухне стояла тяжелая, липкая атмосфера. Слышалось только хлюпанье, скрежет ложек о тарелки и тяжелое сопение дяди Коли. Я сидела напротив, пила пустой кипяток и внимательно следила за каждым их движением, как надзиратель в колонии строгого режима.
— А что это там… хрустит? — опасливо спросил дядя Коля, вынимая изо рта нечто длинное, жесткое и похожее на пластиковую стяжку.
Я придвинулась ближе. Наклонилась к его уху, заговорщически понизив голос, так, чтобы у него мурашки по спине побежали.
— Это Сюрприз!
Коля замер с ложкой у рта, боясь пошевелиться.
— Я прочитала в одном древнем китайском трактате, — быстро зашептала я, импровизируя на ходу и глядя ему прямо в расширенные зрачки. — Если добавить в суп молоки селедки, вымоченные трое суток в жирном, перебродившем кефире, и немного натурального рыбьего жира… Вон он, видите, желтыми пятнами плавает? То это работает лучше любых таблеток.
Я сделала театральную паузу, наслаждаясь моментом.
— Что «это»? — глаза дяди Коли округлились, став похожими на те, что плавали в его тарелке.
— Это повышает мужскую силу до небес! Эффект мгновенный и сокрушительный. Говорят, даже в девяносто лет мужчины стены ломают от избытка энергии.
Лицо дяди Коли приобрело сложный оттенок — смесь безумной надежды и глубокого гастрономического ужаса. Он посмотрел на мутную жижу в своей тарелке с новым, почти научным интересом. Желание халявной «силы» боролось с инстинктом самосохранения.
— А для женщин? — с ужасом спросила Зина, отодвигая тарелку подальше от себя.
— А для женщин, тетя Зина, я туда кинула рыбьи глаза. Особый сорт.
Я ловко подцепила половником белый, склизкий шарик, похожий на разваренную жемчужину или маленький мячик для пинг-понга.
— Вот они. Это для зоркости. Древняя примета. Чтобы вы лучше видели, где у нас шампунь стоит и сколько его лить надо, чтобы не переводить продукт зазря.
Зинаида Петровна побледнела так, что стала сливаться с белым кафелем. Она зажала рот ладонью, издав звук, похожий на сдувающуюся автомобильную шину.
— Жуйте, тетя Зина! — подбодрила я, не сводя с нее глаз. — Не глотайте целиком, они лопаются на зубах так приятно… Чпок! И витамины прямо в организм.
Стул с грохотом опрокинулся.
Зина рванула в коридор с такой скоростью, какой я от нее не ожидала. Через секунду хлопнула дверь туалета. Щелкнул замок. На этот раз она заняла его по делу, и, судя по звукам, надолго.
Дядя Коля остался один на один с «мужской силой». Он был красным, как вареный рак. Его кадык дергался вверх-вниз. Рука с ложкой предательски дрожала, расплескивая драгоценный бульон на скатерть, но он продолжал черпать.
— Ешь, Коля, — ласково сказала я. — Зря, что ли, я молоки в кефире вымачивала? Для тебя старалась.
День третий. Режим «Выживание» вышел на проектную мощность. Квартира пропиталась запахом рыбы настолько, что, казалось, даже одежда в шкафу пахла ухой.
Я снова стояла у плиты. На этот раз я превзошла саму себя. В бульон была добавлена перловка — много дешевой перловки. Она разварилась в клейстер, превратив суп в густую, дрожащую серую слизь, похожую на цементный раствор. Для аромата я добавила нечищеные хвосты и, кажется, немного жабр, которые дали специфическую горчинку. Вонь стала плотной, ее можно было резать ножом и вешать на стену.
— Доброе утро, родные мои! — крикнула я в коридор, стараясь, чтобы голос звучал максимально радостно. — Сегодня у нас уха «Царская»! Тройная! Я еще туда требухи добавила для навара!
В коридоре послышался грохот падающих сумок. Шуршание пакетов. Торопливый, панический шепот.
На кухню, уже полностью одетые, в куртках и ботинках, влетели Зина и Коля. В руках у них были чемоданы, которые они обычно разбирали по три часа. Коля одной рукой застегивал молнию на куртке, другой тащил огромный клетчатый баул.
— Леночка! — закричала тетя Зина, не заходя в кухню и стараясь не дышать носом. — Нам срочно надо ехать! Вот прям сейчас! Сию секунду!
Я изобразила крайнее изумление, застыв с половником в руке, с которого медленно стекала серая каша.
— Куда? Вы же зубы не долечили! А у меня суп стынет! Я туда еще лаврового листа кинула пачку, для пряности! И чесночка!
— К черту зубы! — заорал дядя Коля, и голос его сорвался на фальцет. Глаза у него бегали, как у загнанного зайца. — Нам позвонили! Соседка! У нас… кошка рожает! Мурка!
— У вас же кот, — спокойно напомнила я, опираясь бедром о столешницу. — Барсик. Вы мне сами фотографии показывали.
— Это… это ошибка была! — выпалил дядя Коля, пятясь к входной двери и толкая перед собой жену. — Мы думали кот, а это кошка! Скрытая беременность! Феномен ветеринарии! Нам надо срочно это видеть! Мы должны принять роды, она без нас не справится!
— А как же завтрак? «Мужская сила»? Я новую порцию приготовила, еще гуще!
— Потом! В следующий раз! Спасибо за хлеб-соль!
Они вылетели из квартиры, сбивая углы чемоданами и застревая в дверях. Даже лифта ждать не стали — топот их ног по лестнице затихал где-то между третьим и вторым этажом, сопровождаемый руганью Зины.
Я подошла к двери. Закрыла ее. Повернула замок на два оборота. Потом на верхний. Потом накинула цепочку.
Тишина.
Божественная, звенящая тишина. Никакого шума воды, никакого чавканья, никаких претензий, никакого бубнежа телевизора. Я прислонилась лбом к прохладной поверхности двери и выдохнула.
Я вернулась на кухню. Взяла кастрюлю с «буйабесом». Тяжелая, килограммов пять чистого биологического оружия. С чувством глубокого, всеобъемлющего выполненного долга я вылила содержимое в унитаз. Серую жижу смыло с веселым, жизутверждающим журчанием.
Воздух был безнадежно испорчен, но если открыть все окна настежь и устроить сквозняк, через пару часов здесь снова можно будет жить.
В замке повернулся ключ.
Я вздрогнула. Сердце пропустило удар. Неужели вернулись? Забыли паспорт? Или решили, что уха лучше рожающего кота?
Дверь открылась. На пороге стоял Паша, мой муж. С дорожной сумкой, уставший, небритый, с кругами под глазами после вахты, но такой родной. Он вернулся на день раньше, чем обещал.
— Лен, я дома! — он бросил сумку на пол и потянул носом воздух. Лицо его вытянулось. — Фу, а чего у нас так… странно пахнет? Ты рыбу жарила? Или что-то сгорело?
Он прошел на кухню, обнял меня, уткнувшись носом в макушку, и тут же отстранился.
— Слушай, запах прямо сногсшибательный. Ты уху варила? Я так мечтал о горячем домашнем супчике! В поездах одни дошираки да сухомятка.
Я посмотрела на мужа. Потом на пустую, уже чисто вымытую кастрюлю, сияющую эмалированными боками.
— Паша, — ласково сказала я, гладя его по колючей щеке. — Ухи нет. И рыбы нет.
— А что есть?
Я подошла к морозилке, открыла ее и достала большую плоскую картонную коробку, которую купила заранее, предчувствуя этот момент.
— Есть пицца. «Четыре сыра». И бутылка красного вина. А рыбой пахнет… это, Паша, запах моей кулинарной ошибки. Которую я уже исправила.
Паша рассмеялся, обнимая меня крепче, но тут у него в кармане куртки требовательно зазвонил телефон.
Он достал трубку. На экране высветилось: «Тетя Зина».
Паша напрягся, посмотрел на меня виновато, словно извиняясь за навязчивую родню, и нажал «громкую связь».
— Пашик! — голос тетки орал так, что, казалось, вибрировали стекла в серванте. — Твоя жена — ведьма! Натуральная ведьма! Она нас травила! Мы еле ноги унесли, до сих пор в животе бурлит!
Паша открыл рот, чтобы что-то сказать, вступиться или удивиться, но Зина не дала вставить и слова.
— Но знаешь, что самое страшное, Паша?!
— Что? — испуганно спросил муж, косясь на меня с подозрением.
— Дядя Коля! — завопила Зина в трубку с интонацией, полной отчаяния. — После её супа с этим… «сюрпризом»… третью ночь мне прохода не дает! Говорит, энергия прет, как у молодого! Спасу нет, я уже в ванную от него прячусь! Спрашивает рецепт!
В трубке послышалась возня, какое-то пыхтение, шорох, а потом голос дяди Коли, возбужденный и запыхавшийся:
— Лена! Леночка! Ты не обижайся, что мы уехали так резко! Дело-то житейское! Ты мне продиктуй! Чего ты там в кефире вымачивала? Пропорции скажи! Сколько дней держать? Я записываю, карандаш нашел!
Паша медленно опустил руку с телефоном. Он смотрел на меня с немым вопросом, смесью восхищения и легкого, суеверного страха. В его глазах читалось: «Кто ты, женщина, и что ты с ними сделала?»
Я улыбнулась. Спокойно. Как и подобает хозяйке, которая отстояла свою территорию без единого выстрела.
— Кефир, Паша. Просто просроченный кефир и сила самовнушения.
Мы сидели на кухне, ели пиццу прямо из коробки и пили вино. Окно было распахнуто настежь, и свежий вечерний воздух постепенно вытеснял тяжелый дух рыбьих голов. Телефон Паши снова зазвонил, высвечивая имя дяди Коли, но муж, не глядя, перевернул его экраном вниз. В этот момент я поняла, что буйабес был приготовлен не зря, и иногда, чтобы очистить свою жизнь, нужно просто добавить в нее немного правильных ингредиентов.
