— Ну, посмотри же! Это не шуба, это произведение искусства! Гляди, как мех играет, когда я поворачиваюсь. Чистый бархат, а не шкура. Я в ней чувствую себя человеком, а не загнанной лошадью, — Зоя Федоровна в очередной раз повернулась вокруг своей оси, едва не сбив полами тяжелой шубы обувную ложку, висящую на стене.
Инна стояла, прислонившись плечом к косяку двери в гостиную, и с немым изумлением наблюдала за этим театром абсурда. На улице стоял гнилой октябрь: моросил мелкий, противный дождь, асфальт был покрыт черной жижей из листьев и грязи, а термометр показывал уверенные плюс семь. В квартире было душно, батареи шпарили на полную мощность, но свекровь, казалось, совершенно не замечала температурного диссонанса. На ней была норковая шуба в пол, густого темно-шоколадного цвета, с огромным капюшоном, который сейчас лежал на её плечах как воротник мантии.
Зоя Федоровна раскраснелась. Пот мелкими бисеринками выступал у неё над верхней губой, стирая слой пудры, но снимать свою «броню» она явно не собиралась. От влажного меха шел специфический запах зверя, смешанный с тяжелыми цветочными духами, которыми свекровь поливалась так, словно пыталась продезинфицировать пространство вокруг себя.
— Зоя Федоровна, вы с ума сошли? — наконец произнесла Инна, скрестив руки на груди. — На улице грязь по колено. Вы подолом сейчас всю прихожую мне выметете. Да и жарко же. Снимайте, повесим на вешалку, если она выдержит этот вес.
— Снимать? Скажешь тоже, — фыркнула свекровь, любовно поглаживая рукав. Ворс действительно был качественным, густым и маслянисто блестел под светом тусклой лампы прихожей. — Я её только надела. В магазине мерила — одно, а дома, при родном освещении — совсем другое. Стас! Стасик, ну иди же сюда, посмотри на мать!
Из кухни донеслось невнятное бурчание и звук работающего телевизора. Муж выходить не спешил. Инна перевела взгляд с двери кухни обратно на свекровь. В голове крутился калькулятор. Такая вещь стоила не просто дорого, а неприлично дорого для пенсионерки, которая вечно жаловалась на то, что цены на творог в «Пятерочке» выросли на три рубля.
— Откуда? — коротко спросила Инна, кивнув на обновку. — Вы же говорили, что копите на ремонт зубов. Решили, что зубы можно и на полку положить, а зимой главное — чтобы спина не мерзла?
Зоя Федоровна перестала вертеться и посмотрела на невестку с выражением снисходительного превосходства. Она расстегнула одну, самую верхнюю пуговицу — крупную, инкрустированную какими-то блестящими стекляшками, и полезла во внутренний карман шубы.
— Зубы — это проза жизни, Инна. А женщина должна жить поэзией, хотя бы иногда. К тому же, мне продавец сказала, что эта модель меня молодит лет на десять. Разве не видно? — Она выудила из недр подкладки сложенный втрое лист бумаги и протянула его невестке. — На, держи. Это график. Я там галочками отметила даты, чтобы ты не забыла.
Инна машинально взяла бумажку. Это был график платежей по кредитному договору. Сумма ежемесячного взноса заставила её брови поползти вверх, а итоговая цифра внизу страницы вызвала легкое головокружение. Там было число с пятью нулями, которое очень уверенно стремилось к шестизначному значению, если учитывать грабительские проценты.
— Какой еще график? — Инна подняла глаза на свекровь. — Вы взяли кредит? На шубу? С вашей пенсией? Да вам ни один банк столько не одобрит, даже если вы почку в залог оставите.
— Ну, разумеется, на пенсию мне бы дали только пуховик на синтепоне, — хмыкнула Зоя Федоровна, поправляя тяжелый манжет. — Я на паспорт Стасика оформила. Он же у меня лежал, когда вы прописку меняли, забыли забрать? Вот и пригодился. У него кредитная история чистая, как слеза младенца. Девочки в салоне такие милые, вошли в положение, всё оформили за пятнадцать минут.
Инна почувствовала, как внутри начинает закипать холодная злость. Она посмотрела на дату первого платежа — послезавтра.
— Вы оформили кредит на сына без его ведома? — голос Инны стал твердым и неприятным, как скрежет металла по стеклу. — Это вообще-то подсудное дело, Зоя Федоровна. Но ладно, допустим. А мне вы это зачем суете? Отдайте Стасу, пусть он разбирается со своими документами и вашей «поэзией».
Свекровь посмотрела на неё как на несмышленого ребенка.
— Инночка, ну что ты притворяешься глупенькой? У Стаса зарплата — курам на смех. Ему машину заправлять надо, обеды эти его… Откуда у него лишние тридцать тысяч в месяц? А у тебя, я знаю, премия была квартальная. И должность повысили. Ты же у нас начальница теперь, деньги лопатой гребешь. Вот я и решила, что будет справедливо, если платить будешь ты. Не чужие же люди.
Зоя Федоровна произнесла это так легко и обыденно, словно попросила передать соль за обедом. Она искренне верила в свою правоту. В её картине мира доходы невестки были чем-то вроде общего котла, из которого можно черпать по мере необходимости, если необходимость эта — статусная вещь для «мамы».
Инна медленно выдохнула через нос. Бумажка в её руке дрогнула.
— С чего это я должна оплачивать ваш кредит на шубу? Я эти деньги зарабатываю своим горбом, а не рисую! Если вам захотелось роскоши, идите и работайте, а не тяните деньги с нашей семьи!
— Но я же мать твоего мужа! Я же…
— Вы хоть понимаете, что говорите? Вы купили тряпку по цене подержанной иномарки и требуете, чтобы я за неё платила, потому что ваш сын, по вашему же мнению, нищеброд?
— Не смей называть моего сына нищебродом! — Зоя Федоровна мгновенно сменила милость на гнев. Она сделала шаг вперед, и шуба угрожающе колыхнулась, заняв собой почти всё пространство узкой прихожей. — Он работает честно! А то, что тебе повезло устроиться в эту твою контору, где деньги из воздуха делают, еще не дает тебе права нос задирать. В семье, милочка, всё общее. Я, между прочим, такого мужа тебе воспитала — не пьет, не бьет, домой приходит вовремя. Ты мне за одного Стаса по гроб жизни обязана! А тебе для матери жалко бумаги цветной?
— Это не бумага, это моё время и мои нервы, — отчеканила Инна, комкая график платежей в кулак. — Забирайте. И шубу свою забирайте. Езжайте в магазин и сдавайте её обратно. Скажите, что бес попутал, что жарко, что цвет не подошел. Мне плевать. Ни копейки я вам не дам.
— Обратно? — взвизгнула Зоя Федоровна, и её голос эхом разлетелся по квартире. — Ты в своем уме? Я уже бирки срезала! Я в ней по улице прошла, меня соседка видела! Людка с третьего этажа чуть шею не свернула! Чтобы я теперь пошла и вернула её, как побитая собака? Ну уж нет. У тебя совести совсем нет, Инна. Вцепилась в свои деньги, как клещ.
Свекровь демонстративно отвернулась к зеркалу и принялась поправлять воротник, всем своим видом показывая, что разговор окончен и решение обжалованию не подлежит. Инна смотрела на широкую спину в темном мехе и понимала, что это не просто наглость. Это было объявление войны, в которой пленных брать никто не собирался.
Инна медленно, с каким-то мазохистским тщанием разгладила на комоде скомканный лист графика платежей. Бумага была плотной, глянцевой, словно банк специально печатал свои кабальные условия на дорогом носителе, чтобы подчеркнуть значимость момента. Цифры прыгали перед глазами, складываясь в приговор здравому смыслу. Тридцать шесть процентов годовых. Страховка жизни, включенная в тело кредита, по стоимости равная подержанному ноутбуку. Дополнительная гарантия на мех, защита от моли, сервисный сбор…
Зоя Федоровна, видя, что невестка замолчала, восприняла это как знак согласия или, по крайней мере, смирения. Она величественно проплыла мимо Инны в гостиную, шурша подолом по ламинату. Запах мокрой псины и приторных духов «Красная Москва» потянулся за ней густым шлейфом, мгновенно заполняя пространство комнаты.
— Ты не смотри так на страховку, — бросила свекровь через плечо, усаживаясь на бежевый диван. Она не сняла шубу. Наоборот, она расправила полы вокруг себя, заняв собой и своим меховым панцирем почти половину посадочного места. Теперь она напоминала огромного, лоснящегося тюленя, выброшенного штормом на песчаный берег. — Девочка-менеджер сказала, что это пакет «Премиум». Для вип-клиентов. Я что, по-твоему, должна была как нищенка просить минимальную ставку? У меня есть гордость.
— Гордость? — переспросила Инна, входя в комнату. Она чувствовала, как пульсирует висок. — Гордость — это жить по средствам, Зоя Федоровна. А это — идиотизм. Вы взяли вещь, которая стоит как полугодовая зарплата вашего сына. Вы переплачиваете банку почти вторую стоимость этой шубы. И вы всерьез считаете, что я сейчас молча достану карту и переведу вам пятьдесят тысяч на первый взнос?
— Ну не пятьдесят, а сорок восемь с копейками, не преувеличивай, — поморщилась свекровь, обмахиваясь рукой, унизанной дешевыми кольцами. Ей было жарко. Лицо пошло красными пятнами, на лбу выступила испарина, но снять с себя символ своего мнимого величия она не могла. Это было бы поражением. — И потом, у тебя эти деньги есть. Я же видела, ты на прошлой неделе новые сапоги купила. И сумку. И на маникюр ходишь каждые две недели. На себя тратить не жалко, а матери помочь — так сразу крик?
Инна присела на край кресла напротив, стараясь не смотреть на блестящий ворс, который призывно переливался под люстрой. Ей казалось, что эта шуба — живое существо, паразит, присосавшийся к их семейному бюджету.
— Мои сапоги я купила на свои деньги, — медленно, разделяя слова, произнесла она. — Я работаю по десять часов в сутки. Я веду три проекта одновременно. Я не вижу выходных месяцами. А вы? Вы сидите дома, смотрите сериалы и решаете, что вам скучно жить без норки цвета «черный бриллиант». Вы хоть понимаете, что такое семейный бюджет? Это когда доходы с расходами сходятся. А вы сейчас пробили в нашем корабле дыру размером с этот ваш капюшон.
— Ой, перестань, — махнула рукой Зоя Федоровна. — Ты говоришь как бухгалтер, сухарь сухарем. Скучно с тобой, Инна. Вот Стасик меня понимает. Он всегда говорил: «Мама, ты достойна лучшего». Он же мужчина, он хочет видеть мать красивой. А ты его забила совсем, подкаблучником сделала. Деньги, деньги… Тлен это всё. Главное — эмоции. Ты знаешь, как на меня охранник в «Пятерочке» посмотрел? С уважением!
— С уважением? — Инна горько усмехнулась. — Он посмотрел на городскую сумасшедшую, которая в слякоть и плюс семь приперлась в шубе за триста тысяч покупать акционные макароны. Это не уважение, Зоя Федоровна. Это жалость пополам с недоумением.
Свекровь поджала губы, и её лицо приняло выражение обиженной добродетели. Она поерзала на диване, мех скрипнул о кожаную обивку.
— Ты злая, Инна. Ядовитая. Тебе Бог денег дал, чтобы ты семью поддерживала, а ты их в кубышку складываешь. Жадина. Вот умру я, будешь потом плакать на могилке, что пожалела для живой матери радости, да поздно будет.
— Прекратите этот спектакль, — оборвала её Инна. Голос её стал жестким, деловым. — Никто умирать не собирается, судя по тому, с какой прытью вы бегаете по меховым салонам. Слушайте меня внимательно. Денег я не дам. Ни сейчас, ни потом. Этот кредит — ваша проблема и проблема Стаса, раз он позволил использовать свой паспорт. Я не буду спонсировать ваши комплексы.
Зоя Федоровна замерла. В её глазах, обычно мутноватых и расслабленных, появился злой, крысиный блеск. Она поняла, что привычная схема «надавить на жалость — получить желаемое» дала сбой.
— Ты не дашь? — переспросила она тихо, но с угрозой. — А ты не забыла, в чьей квартире живешь? Это квартира моего сына!
— Которая куплена в ипотеку, где первый взнос дали мои родители, а ежемесячные платежи списываются с моей карты, потому что зарплаты вашего сына едва хватает на еду и коммуналку, — парировала Инна мгновенно. Она давно была готова к этому аргументу. — Так что давайте не будем мериться правами на квадратные метры. Вы проиграете.
В комнате повисла тяжелая пауза, нарушаемая лишь тяжелым сопением Зои Федоровны. Ей было невыносимо жарко, пот тек по вискам, затекая за шиворот, но она сидела прямо, как памятник собственной глупости.
— Значит так, — сказала Инна, поднимаясь. — Сейчас вы встаете, мы вызываем такси, вы едете в магазин и оформляете возврат. По закону о защите прав потребителей у вас есть четырнадцать дней. Товарный вид сохранен, чеки, надеюсь, вы не съели. Потеряете немного на процентах за выдачу кредита, это я так и быть, оплачу. В качестве штрафа за вашу глупость.
Зоя Федоровна откинулась на спинку дивана и скрестила руки на груди, зарывшись пальцами в густой мех. На её лице появилась торжествующая, злорадная улыбка.
— А не выйдет, милочка, — протянула она сладко. — Не выйдет возврата.
— Почему? — насторожилась Инна.
— А потому что я бирки срезала. Прямо там, в салоне. И в мусорку выкинула. И пломбу сняла. И вообще, это теперь вещь б/у, ношенная. Я в ней по улице шла, в автобусе ехала, здесь сижу потею. Никто её обратно не примет. Так что платить тебе придется. Куда ты денешься с подводной лодки? Паспорт-то Стасика. Не будешь платить — ему кредитную историю испортят, коллекторы звонить начнут, на работу придут… Тебе оно надо? Позора такого на всю контору?
Инна смотрела на свекровь и не верила своим глазам. Перед ней сидел не просто пожилой человек с причудами. Перед ней сидел расчетливый, наглый шантажист, который заранее продумал все ходы. Зоя Федоровна не просто купила шубу, она намеренно отрезала пути к отступлению, чтобы поставить невестку перед фактом. Это была ловушка, захлопнувшаяся с сухим щелчком срезанной пластиковой пломбы.
— Вы… вы специально это сделали, — прошептала Инна, чувствуя, как внутри разливается ледяная пустота. — Вы знали, что я буду против, и специально испортили товарный вид.
— Я просто хотела быть красивой, — пожала плечами Зоя Федоровна, но глаза её смеялись. — А ты теперь, будь добра, обеспечь мне эту красоту. Не обеднеешь. Чай, не на паперти стоишь. Иди лучше чайник поставь, у меня в горле пересохло от духоты. И тортик я принесла, в прихожей в пакете лежит. Отпразднуем покупку.
Инна не сдвинулась с места. Она смотрела на раскрасневшуюся, самодовольную женщину в шубе, которая сидела в её гостиной и распоряжалась её кошельком, и понимала: разговоры закончились. Математика нахлебников была проста и беспощадна — если ты даешь слабину, тебя сожрут вместе с костями. И сейчас в соседней комнате прятался второй участник этого сговора, чье молчание было красноречивее любых слов.
Дверь кухни скрипнула, нарушив звенящую тишину, повисшую после наглого заявления свекрови. В проеме показался Стас. Он выглядел именно так, как выглядит человек, который последние полчаса надеялся, что проблема рассосется сама собой, если просто не выходить из укрытия. В одной руке он сжимал надкусанный бутерброд, в другой — смартфон, экран которого все еще светился какой-то игрой.
Он не смотрел на жену. Его взгляд бегал по комнате: от угла шкафа к люстре, от люстры к матери, восседающей на диване словно купчиха на полотнах Кустодиева, и обратно к носкам своих домашних тапочек.
— Ты всё слышал? — тихо спросила Инна. Её голос был лишен эмоций, но в этой ровности чувствовалась такая угроза, что Стас невольно втянул голову в плечи.
Муж шумно вздохнул, положил бутерброд на край комода, словно тот вдруг стал невыносимо тяжелым, и наконец соизволил поднять глаза. В них читалась смесь раздражения и детской обиды на то, что его втянули в эти «бабские разборки».
— Ну слышал, Инн. Стены-то картонные, — промямлил он, засовывая руки в карманы растянутых домашних штанов. — А что такого? Мама дело говорит. Чего ты завелась с пол-оборота?
Инна почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она ожидала, что он будет оправдываться, скажет, что мать украла паспорт, что он не знал… Но он знал. И более того — он был согласен.
— Что такого? — переспросила она, делая шаг к мужу. — Стас, твоя мать повесила на нас долг в триста тысяч. На нас! С процентами это полмиллиона! Ты понимаешь, что это наш отпуск? Это ремонт в ванной, который мы планируем два года? Это, в конце концов, моя подушка безопасности, которую я копила не для того, чтобы спонсировать меховую промышленность!
— Ой, ну прекрати, — скривился Стас, махнув рукой. — Какой отпуск? В Турцию опять? Скукотища. А мама… она старенькая, Инн. Ей хочется пожить красиво. Когда ей еще носить такую вещь, как не сейчас? На пенсии жизнь только начинается, говорят. Ты же видишь, как у неё глаза горят. Неужели тебе для родного человека жалко?
— Для родного? — Инна оглянулась на Зою Федоровну. Та сидела с видом победительницы, поправляя манжеты и одобрительно кивая в такт словам сына. — Стас, ты себя слышишь? Ты зарабатываешь сорок тысяч. Твоя мать получает пенсию пятнадцать. Кто платить будет? Кто?!
Стас подошел к жене вплотную, пытаясь обнять её за плечи, но Инна резко дернулась, сбрасывая его руки. Он не отступил, а лишь сделал то самое лицо «мудрого мужа», который пытается успокоить истеричную жену.
— Любимая, ну заплати, — протянул он капризно-ласковым тоном, от которого Инну начало мутить. — Ну что тебе стоит? У тебя же зарплата хорошая, премии всякие. Ты вон на прошлой неделе говорила, что квартальный бонус пришел. Ну, закроешь первые пару взносов, а там видно будет. Может, я подработку найду… потом.
— Потом? — Инна рассмеялась, но смех этот был похож на кашель. — Ты подработку ищешь уже три года, Стас. А я пашу как лошадь. Я прихожу домой в девять вечера, а ты сидишь в «танках». И теперь ты предлагаешь мне отдать мои деньги, мои силы, мое время на… это?
Она ткнула пальцем в сторону дивана, где Зоя Федоровна демонстративно разглаживала ворс на коленях.
— Не «это», а мечта всей жизни! — подала голос свекровь. — Ишь ты, попрекает она! Да если бы не я, ты бы вообще замуж не вышла! Кому ты нужна со своим характером? Я сына вырастила добрым, безотказным, всё в дом, всё в семью. А ты… эгоистка. Тебе бумажки дороже отношений.
— Мама права, — поддакнул Стас, и его голос окреп. Он почувствовал поддержку и решил перейти в наступление. — Ты стала меркантильной, Инна. Только деньги, деньги, деньги. Где та девушка, на которой я женился? Ты же была доброй, щедрой. А сейчас считаешь каждую копейку. Мы семья или ООО «Рога и копыта»? В семье должны помогать друг другу. Сегодня ты помогла маме, завтра…
— Завтра что? — перебила его Инна, глядя на мужа широко открытыми глазами. Она словно впервые увидела его по-настоящему. Не того перспективного парня, за которого выходила пять лет назад, а рыхлого, инфантильного мужчину, который прячется за маминой юбкой и считает деньги в чужом кармане своими по праву рождения. — Завтра вы возьмете кредит на «Майбах»? Или на кругосветное путешествие? А я буду платить, потому что я «добрая»?
— Не утрируй, — огрызнулся Стас. — Речь идет об одной шубе. Всего лишь. Заплатишь и забудем. Не будь стервой, Инна. Тебе это не идет.
В комнате стало невыносимо душно. Запах тяжелых духов свекрови смешался с запахом подогретого ужина и несвежей футболки Стаса. Этот коктейль забил ноздри, перекрывая доступ кислороду. Инна смотрела на этих двух людей — мать и сына — и видела перед собой единый организм. Двуглавого паразита, который присосался к ней и искренне возмущался тем, что донор смеет сопротивляться.
Они не чувствовали вины. Ни капли. В их искаженной реальности Инна была злодеем — жадным драконом, сидящим на золоте, а они — рыцарями, пытающимися восстановить справедливость и отобрать немного благ для «простых людей». Стас смотрел на неё с ожиданием, уверенный, что его аргументы про «семью» и «доброту» сработали, как работали всегда. Он ждал, что она сейчас вздохнет, достанет телефон и откроет банковское приложение.
Но Инна молчала. Внутри неё что-то щелкнуло. Громко, отчетливо, как перегорает предохранитель в сложной электроцепи. Это был звук, с которым умирает последняя надежда на нормальную жизнь. Жалость к мужу, которую она принимала за любовь все эти годы, испарилась, оставив после себя лишь брезгливость и кристально чистое понимание того, что нужно делать.
— Значит, я стерва? — переспросила она очень тихо. — И меркантильная?
— Ну, ведешь себя именно так, — буркнул Стас, снова беря со стола свой бутерброд. Он решил, что победа за ним, и можно расслабиться.
— Хорошо, — кивнула Инна. — Если я меркантильная стерва, то мне нет смысла притворяться хорошей женой.
Она развернулась на пятках и направилась в спальню.
— Эй, ты куда? Мы не договорили! — крикнул ей вслед Стас с набитым ртом. — Ты деньги переведешь сейчас или завтра? Там срок до пятницы!
Инна не ответила. Она вошла в спальню, где на кровати еще лежал плед, под которым они спали прошлой ночью, и решительно распахнула дверцы шкафа. На верхней полке лежал большой дорожный чемодан. Она дернула его за ручку, и он с грохотом упал на пол, подняв облачко пыли. Звук падения был похож на точку в конце длинного и бессмысленного предложения.
Молния чемодана взвизгнула, разрезая затхлый воздух спальни. Этот резкий звук подействовал на Инну отрезвляюще, словно нашатырь. Она не испытывала ни горя, ни сожаления, лишь холодную, деловитую сосредоточенность, с какой обычно разгребала завалы в конце квартала на работе. Движения её были точными и экономными: открыть ящик, сгрести содержимое в охапку, утрамбовать в пластиковое нутро чемодана.
В недра баула полетели растянутые футболки, джинсы с вытертыми коленями, носки, свернутые в тугие улитки. Инна не сортировала вещи, не складывала их аккуратными стопками. Она просто ликвидировала следы пребывания постороннего человека на своей территории.
— Ты чего устроила? — Стас стоял в дверях, все еще сжимая в руке недоеденный бутерброд. Крошки сыпались на пол, но он этого не замечал. Его лицо выражало смесь испуга и той особой, тупой растерянности, которая бывает у людей, уверенных в своей безнаказанности, когда мир вдруг перестает вращаться вокруг них. — Это что, цирк? Ты меня пугаешь, Инна. Хватит истерить.
— Я не истерю, Стас. Я провожу оптимизацию расходов, — спокойно ответила Инна, закидывая поверх одежды его игровую приставку. Провода змеями опутала джинсовую ткань. — Поскольку бюджет у нас теперь дефицитный из-за «маминой мечты», я избавляюсь от пассивов. Ты — главный пассив.
— Ты что, выгоняешь меня? — голос мужа дал петуха. Он сделал шаг вперед, пытаясь перехватить её руку, но Инна увернулась с ловкостью боксера. — Из-за шубы? Ты серьезно? Мы же семья! Пять лет коту под хвост из-за тряпки?
— Не из-за тряпки, — Инна захлопнула крышку чемодана и навалилась на неё всем весом, чтобы застегнуть молнию. — А из-за того, что ты решил, будто я — ваша дойная корова. А у коровы молоко закончилось, Стас. Остались только рога, которыми она сейчас будет бодаться.
В коридоре послышалось тяжелое шарканье, и в проеме появилась Зоя Федоровна. Шуба делала её похожей на огромную, разгневанную медведицу. Она уперла руки в бока, отчего мех встал дыбом, еще больше увеличивая её в размерах.
— Что здесь происходит? — прогремела она. — Инна, ты совсем стыд потеряла? Мужа из дома гонишь? Да как у тебя рука поднимается? Это и его квартира тоже! Он тут прописан!
— Прописка не дает права собственности, Зоя Федоровна. Учите матчасть, — отрезала Инна, ставя чемодан на колесики. — Квартира куплена до брака, ипотека на мне. Стас здесь — гость. А гости, которые начинают гадить хозяевам на голову, быстро оказываются на улице. Вместе с мамами.
Она покатила чемодан прямо на свекровь. Та, не ожидая такого напора, попятилась, едва не запутавшись в длинном подоле своей драгоценной норки.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула Зоя Федоровна, хватаясь за сердце, но театральный жест пропал втуне. — Я старая женщина! На улице ночь! Куда мы пойдем?
— К вам домой, — Инна неумолимо теснила родственников к выходу. Колесики чемодана гулко грохотали по ламинату, отсчитывая последние секунды их пребывания в этой квартире. — У вас есть своя жилплощадь. Двухкомнатная хрущевка, если не ошибаюсь. Вот там и будете дефилировать в шубе. А Стас вам поможет кредит выплачивать. Он же мужчина, добытчик.
— Инна, подожди! — Стас наконец очнулся от ступора и попытался вклиниться между женой и матерью. В его глазах плескался настоящий ужас. Перспектива вернуться к маме, в тесную квартиру с коврами на стенах и запахом валерьянки, пугала его до дрожи. — Давай поговорим! Я откажусь от кредита! Я что-нибудь придумаю! Не надо так!
— Поздно, Стас. Паспорт уже засвечен, договор подписан, бирки срезаны. Ты свой выбор сделал полчаса назад, когда сказал мне «ну заплати». Теперь платить будешь ты. Своим комфортом.
Они вывалились в прихожую кучей-малой. Инна действовала как бульдозер. Она сняла с вешалки куртку мужа и швырнула её ему в лицо. Следом полетели его ботинки. Один гулко ударился о входную дверь.
— Обувайся, — скомандовала она. — У тебя две минуты. Потом я вызываю наряд и заявляю о незаконном проникновении посторонних. И поверь, мне будет плевать на скандал.
Зоя Федоровна, осознав, что её авторитет здесь больше не стоит и ломаного гроша, вдруг сменила тактику. Её лицо перекосилось от злобы, губы затряслись.
— Будь ты проклята, жадная девка! — выплюнула она, путаясь в рукавах шубы. — Чтоб ты подавилась своими деньгами! Мы уйдем! Нам подачек не надо! Стас, собирайся! Мы гордые! Мы и без неё проживем! Я воспитала мужчину, а не тряпку!
Стас, кряхтя и пыхтя, натягивал ботинки, не попадая в шнурки. Он бросал на жену взгляды побитой собаки, надеясь, что она сейчас рассмеется, скажет, что это шутка, и позовет пить чай. Но Инна стояла у открытой настежь входной двери и держала ручку чемодана, готовая вытолкнуть его на лестничную площадку. Из подъезда тянуло сыростью и запахом жареной картошки от соседей.
— И запомните, — сказала Инна, когда Стас, подхватив куртку и чемодан, вывалился на лестничную клетку, а следом за ним, шурша мехами, величественно, но быстро вышла свекровь. — С чего это я должна оплачивать ваш кредит на шубу? Я эти деньги зарабатываю своим горбом, а не рисую! Если вам захотелось роскоши, идите и работайте, а не тяните деньги с нашей семьи!
Она вытолкала чемодан ногой за порог. Он с грохотом ударился о соседскую дверь.
— С какой семьи? — прошипела Зоя Федоровна, оборачиваясь. Её лицо, обрамленное темным мехом, напоминало маску злой ведьмы из детской сказки. — Нет у тебя больше семьи! Ты одна осталась, кукушка! Никому не нужная со своей карьерой!
— Лучше быть одной, чем с паразитами, — ответила Инна.
Она посмотрела на мужа. Тот стоял, прижимая к груди куртку, в одном ботинке, второй он держал в руке. Он выглядел жалко и нелепо на фоне роскошной материнской шубы, которая в тусклом свете подъездной лампочки казалась чем-то инородным, почти непристойным.
— Ключи, — протянула руку Инна.
Стас замялся, похлопал по карманам, потом нехотя достал связку и положил ей в ладонь. Металл был теплым от его тела. Это было последнее тепло, которое она от него получила.
— Пока, любимый, — сказала она без тени иронии. Просто констатировала факт окончания этапа жизни.
— Ты пожалеешь, — буркнул Стас, но в его голосе не было уверенности.
— Вряд ли.
Инна отступила назад и с силой захлопнула тяжелую металлическую дверь. Звук замка, дважды провернувшегося в скважине, прозвучал для неё как самая лучшая музыка. Она прислонилась лбом к холодной поверхности двери и закрыла глаза.
За дверью слышалась возня, приглушенные проклятия Зои Федоровны и гул колесиков чемодана, удаляющийся к лифту. Инна глубоко вздохнула. В квартире пахло чужими духами, потом и предательством. Но она знала, что это ненадолго. Достаточно открыть окна, устроить сквозняк, и к утру воздух станет чистым. И жизнь тоже. Она медленно сползла по двери на пол, но не заплакала. Вместо слез пришло огромное, всепоглощающее чувство облегчения, словно с шеи наконец-то сняли тяжелый, душный, пахнущий нафталином хомут…
