— Олег, ты можешь перестать нарезать круги вокруг стола? У меня от твоего мельтешения уже в глазах рябит, — Елена отставила чашку с кофе и посмотрела на мужа. — Что с тобой происходит? Ты с самого утра сам не свой. Руки дрожат, взгляд бегает. Ты что, машину разбил? Или на работе проблемы?
Олег замер посреди кухни, словно школьник, пойманный за курением. Он нервно поправил воротник домашней футболки, который и так сидел нормально, и выдавил из себя кривую улыбку, больше похожую на гримасу зубной боли.
— Нет, Лен, всё нормально. Просто… мама сейчас придет. Мы договорились. Она хотела поговорить.
Елена удивленно приподняла бровь. Зинаида Петровна, конечно, периодически наведывалась к ним в гости, но обычно эти визиты сопровождались звонками за три дня и долгими согласованиями меню. Спонтанность была не в её характере. Свекровь была женщиной тяжелой, как советский чугунный утюг, и такой же прямой в своих суждениях.
— Поговорить? О чем? У нас вроде никто не умер, праздников не намечается. Олег, ты что-то скрываешь?
— Да ничего я не скрываю! — слишком резко ответил он и тут же сбавил тон, испугавшись собственной смелости. — Просто… ну, есть тема. Серьезная. Для укрепления семьи, так сказать.
В этот момент в прихожей требовательно зажужжал домофон. Звонок был долгим, настойчивым, словно тот, кто стоял внизу, не просил впустить, а требовал немедленной капитуляции крепости.
Елена пошла открывать, чувствуя, как внутри зарождается неприятный холодок. Это было то самое интуитивное чувство, которое возникает перед грозой, когда воздух становится плотным и электрическим.
Зинаида Петровна вошла в квартиру как генерал на инспекцию казармы. Она даже не поздоровалась, лишь кивнула Елене, скинула массивное пальто на руки подскочившему сыну и сразу прошла на кухню, громко стуча каблуками по ламинату. В руках она крепко сжимала толстую кожаную папку для документов. Вид у неё был донельзя деловой и торжественный, будто она принесла весть о начале войны или, как минимум, завещание миллионера.
— Садитесь, — скомандовала свекровь, занимая стул Елены во главе стола. Это было её любимое маленькое нарушение границ — сесть на место хозяйки, показывая, кто здесь на самом деле главный по возрасту и статусу.
Елена медленно опустилась на соседний стул, не сводя глаз с папки. Она знала, сколько сил вложила в эти стены. Десять лет каторжного труда, две работы, отказ от отпусков и новой одежды, питание гречкой и дешевыми сосисками, лишь бы закрыть ипотеку досрочно. Эта двухкомнатная квартира была не просто недвижимостью, она была её личным Эверестом, на который она взобралась в одиночку, еще до знакомства с Олегом.
— Чаю? — сухо предложила Елена, просто чтобы нарушить тишину, которая становилась вязкой, как кисель.
— Не до чаев сейчас, — отмахнулась Зинаида Петровна, положив папку перед собой и накрыв её ладонью с крупными кольцами на пальцах. — Разговор у нас будет серьезный, взрослый. Давно пора было его начать, да всё жалела я тебя, думала, сама догадаешься. Но вижу, сообразительности тебе, Леночка, не занимать только в работе, а вот в семейной мудрости — пробел.
Олег пристроился на табуретке в углу, стараясь занимать как можно меньше места. Он смотрел в пол, теребя край скатерти, и выглядел как человек, ожидающий публичной порки, но надеющийся, что бить будут не его.
— Я вас внимательно слушаю, Зинаида Петровна, — голос Елены стал твердым. — Что за «семейная мудрость» требует таких официальных делегаций?
Свекровь глубоко вздохнула, расправляя плечи, и начала говорить тоном лектора, объясняющего первокурсникам прописные истины:
— Семья, Лена, это единый организм. Это, если хочешь, корпорация, где у каждого должны быть равные права и обязанности. А что мы имеем у вас? Олег живет здесь уже три года. Он вкладывает душу, силы. Помнишь, люстру в коридоре повесил? А кран в ванной кто чинил? Он. Продукты он покупает, за интернет платит. Он здесь живет, но не чувствует себя дома.
Елена чуть не поперхнулась воздухом от такой постановки вопроса.
— Олег чувствует себя не дома? — переспросила она, глядя на мужа. — Олег, тебе здесь плохо? Тебя кто-то ущемляет? Может, я тебе запрещаю пользоваться холодильником или спать на кровати?
Олег поднял на неё виноватый взгляд, но тут же перевел его на мать, ища поддержки.
— Лен, ну ты не понимаешь… — промямлил он. — Дело не в холодильнике. Дело в ощущениях. Я здесь как… как квартирант. В любой момент ты можешь указать мне на дверь. Это давит. Психологически давит. Мужчина должен быть хозяином, понимаешь? Фундаментом. А какой я фундамент, если я здесь на птичьих правах?
Зинаида Петровна одобрительно кивнула, поджав губы.
— Вот именно! — подхватила она. — Психология мужчины очень хрупкая. Если он не чувствует, что владеет территорией, он чахнет. Он перестает быть добытчиком, главой. Ты же сама, Лена, рубишь сук, на котором сидишь. Ты превращаешь мужика в приживала, в домашнюю собачку, которую пускают на коврик по доброте душевной. А я сына не для того растила, чтобы он у жены в приживалках ходил.
Елена почувствовала, как кровь приливает к лицу. Это было настолько абсурдно, что хотелось рассмеяться, но смех застрял в горле комом злости.
— Так, давайте проясним, — Елена подалась вперед. — Олег живет в комфортной квартире, за которую не платит ни копейки ипотеки и ни рубля аренды. Его зарплата уходит на его же хотелки, на машину, на ваши, Зинаида Петровна, санатории. А я, значит, виновата, что обеспечила нас жильем еще до брака? И чтобы Олегу не было грустно, я должна… что сделать? Хвалить его чаще?
— Хвалить — это для собак, — жестко отрезала свекровь. — Слова ничего не стоят. Нужны поступки. Юридически значимые поступки.
Зинаида Петровна медленно, с театральной паузой, открыла папку. Внутри лежала стопка плотных листов, скрепленных степлером. Она развернула их к Елене и постучала наманикюренным ногтем по заголовку.
— Вот. Здесь решение всех проблем. Это, Леночка, твой шанс доказать, что ты любишь мужа, а не просто используешь его. Мы подготовили всё заранее, чтобы тебе не пришлось бегать по инстанциям. Это договор. Читай.
Елена опустила глаза на бумагу. Буквы плясали, но заголовок «ДОГОВОР ДАРЕНИЯ ДОЛИ В ПРАВЕ СОБСТВЕННОСТИ НА ЖИЛОЕ ПОМЕЩЕНИЕ» был напечатан жирным, крупным шрифтом, который невозможно было не понять.
— Вы хотите, чтобы я подарила Олегу долю? — тихо спросила Елена, чувствуя, как реальность начинает трещать по швам.
— Не просто долю, — поправила Зинаида Петровна, и в её голосе зазвучала сталь. — А ровно половину. Пятьдесят процентов. Это будет справедливо. Вы же семья. Всё должно быть поровну. И горе, и радость, и квадратные метры.
— Половину? — переспросила Елена, чувствуя, как слова застревают в горле, словно сухие крошки печенья. — Вы хотите, чтобы я подарила взрослому, дееспособному мужчине половину того, на что я горбатилась десять лет?
Она обвела взглядом свою кухню. Каждый сантиметр здесь имел свою цену. Вон та плитка на фартуке — это три месяца без выходных на фрилансе. Кухонный гарнитур — это отказ от поездки на море в две тысячи восемнадцатом. А стены… Стены — это годы жизни в режиме жесткой экономии, когда новые колготки казались непозволительной роскошью. И теперь эти двое сидят за её столом и делят её жизнь, как пирог к чаю.
— Не надо так драматизировать, Леночка, — поморщилась Зинаида Петровна, словно Елена сморозила глупость. — Ты рассуждаешь как торговка на рынке: мое, твое, цена, деньги… Семья — это не бухгалтерия. Это духовная общность. Ты пойми, пока Олег здесь никто, он подсознательно ищет пути отхода. Он не вкладывается в это жилье по-настоящему, потому что оно чужое. А станет его — так он горы свернет! Ремонт сделает, мебель поменяет. У мужика стимул появится.
— Стимул? — Елена перевела взгляд на мужа. Олег уже не прятал глаза. Почувствовав мощную спину матери, он расправил плечи и теперь смотрел на жену с выражением обиженного праведника. — Олег, скажи мне, какого стимула тебе не хватает? Ты живешь в тепле, сытости, уюте. Твоя зарплата целиком уходит на обслуживание твоей машины и твои хобби. Я ни разу не попросила у тебя денег на коммуналку или налог на имущество. Я закрываю все бытовые вопросы. И тебе нужен «стимул» в виде права собственности, чтобы… что? Чтобы чувствовать себя мужчиной?
Олег шумно выдохнул и нервно постучал пальцами по столу.
— Лен, ну ты опять начинаешь. «Я, я, я». А где «мы»? — в его голосе прорезались капризные нотки. — Мама права. Ты постоянно подчеркиваешь, что это ТВОЯ квартира. «Не сверли здесь», «не двигай шкаф», «это моя полка». Я живу как в музее, где я просто посетитель. А если мы поссоримся? Если ты завтра найдешь кого-то другого? Я окажусь на улице с чемоданом носков. Это унизительно. Я хочу гарантий. Я хочу знать, что если я вкладываю силы в этот дом, меня не вышвырнут как щенка.
Елена смотрела на него и не узнавала. Где тот парень, который три года назад говорил, что ему с ней рай и в шалаше? Куда делся человек, который восхищался её целеустремленностью? Перед ней сидел расчетливый, испуганный маленький человек, который прикрывал свою алчность высокими словами о доверии.
— Гарантий? — тихо повторила она. — Олег, гарантии в браке — это любовь и уважение, а не квадратные метры. Если ты боишься, что я тебя выгоню, значит, ты сам чувствуешь, что ведешь себя не так, как должен. И потом, о каких «вложениях» ты говоришь? Ты за три года купил сюда только тостер и коврик в ванную. А теперь хочешь половину квартиры стоимостью в восемь миллионов? Не слишком ли дорогой тостер получается?
— Вот видишь! — воскликнула Зинаида Петровна, победоносно тыча пальцем в сторону невестки. — Ты опять считаешь! Ты мелочная, Лена! Жадная! Разве можно так с любимым человеком? «Тостер, коврик»… Тьфу! Да он тебе лучшие годы отдает! Он с тобой живет, терпит твой характер, твою работу вечную. А ты ему бумажку жалеешь подписать.
Свекровь пододвинула договор ближе к Елене, накрыв ладонью текст, словно гипнотизируя.
— Подписывай, Лена. Не дури. Это для твоего же блага. Будет у мужа доля — будет у тебя крепкая семья. Он тогда успокоится, почувствует почву под ногами. И дети пойдут, пропишем их сразу к отцу, в его долю. Всё чин по чину будет. А так… Ну какая это семья? Фикция одна. Сожительство.
В голове Елены словно щелкнул переключатель. Пазл сложился. Дело было не в «психологическом комфорте» Олега. И даже не в желании Зинаиды Петровны порулить. Это был холодный, циничный расчет. Они уже всё распланировали: долю отжать, детей прописать, закрепиться намертво. А если что не так — размен, распил, продажа доли черным риелторам. Они пришли не договариваться. Они пришли грабить, прикрываясь святым словом «семья».
— А если я откажусь? — спросила Елена, глядя прямо в глаза свекрови. — Если я скажу, что моя добрачная собственность останется при мне, а Олег может «чувствовать себя мужчиной» и без дарственной? Что тогда?
Олег переглянулся с матерью. В этом коротком взгляде было столько заговорщицкого, столько мерзкого, что Елену затошнило.
— Тогда, — медленно произнес Олег, стараясь придать голосу жесткость, — тогда мне придется задуматься, нужна ли мне такая жена, которая мне не доверяет. Которая держит фигу в кармане. Мама говорит, что если женщина любит, она всё отдаст. А ты… ты ведешь себя как враг.
— Как враг? — Елена усмехнулась, но глаза её оставались ледяными. — То есть, если я не дарю тебе четыре миллиона рублей просто так, за красивые глаза, я — враг? Отличная логика, Олег. Просто потрясающая. А ты, значит, друг? Друг, который пришел с мамой и готовыми документами отжимать имущество? Вы же это обсуждали, правда? Не один день шептались?
— Мы советовались с юристом! — выпалила Зинаида Петровна, потеряв на секунду бдительность. — Узнавали, как лучше сделать, чтобы налогов меньше платить, чтобы всё по закону было! Мы о тебе заботились, дура ты набитая! Чтобы всё грамотно оформить!
— Ах, с юристом… — протянула Елена. — То есть, пока я на прошлой неделе лежала с температурой и думала, что ты, Олег, задержался на работе, ты сидел у юриста и узнавал, как бы оттяпать у больной жены кусок квартиры?
Олег покраснел, на лбу выступили капли пота. Он не ожидал, что разговор повернет в такое русло. По сценарию мамы, Елена должна была устыдиться, расплакаться и подписать бумаги, чтобы доказать свою любовь. А она сидела прямая, как струна, и задавала неудобные вопросы.
— Ну зачем ты так грубо… — пробормотал он. — Не оттяпать. А восстановить справедливость. Я мужчина, я должен быть главой. А ты меня кастрируешь своей ипотекой! Каждый раз, когда мы ссоримся, я помню, что это ТВОЙ дом. Это невыносимо!
— Невыносимо жить в чужой квартире? — Елена встала из-за стола. Стул с противным скрипом отодвинулся назад. — Так в чем проблема, Олег? Ипотека выплачена, обременений нет. Давай продадим эту квартиру.
Глаза Зинаиды Петровны алчно загорелись. Олег встрепенулся.
— Продадим? — с надеждой переспросил он. — И купим общую? В браке? Побольше?
— Нет, — Елена покачала головой, глядя на них как на умалишенных. — Продадим. Деньги я заберу себе, положу на счет. А мы возьмем новую ипотеку. С нуля. Общую. Будем платить поровну, пятьдесят на пятьдесят. Первый взнос накопим вместе, снимая жилье. Зато всё честно, Олег. Ты будешь чувствовать себя хозяином, будешь вкладываться, как ты и мечтал. Начнем с чистого листа, в равных условиях. Как тебе идея?
В кухне повисла тишина. Тяжелая, вязкая тишина, в которой было слышно, как гудит холодильник и как тяжело дышит Зинаида Петровна.
— Ты издеваешься? — прошипела свекровь, и маска добродетельной наставницы окончательно сползла с её лица. — Какая ипотека? Зачем лезть в долги, когда есть готовое жилье? Ты просто хочешь над ним поизмываться! Хочешь, чтобы он горбатился, света белого не видел? У тебя есть квартира, ты обязана поделиться! Ты жена или ехидна?
— Я жена, — четко произнесла Елена. — А не спонсор вашего комфорта. И не благотворительный фонд для поддержки инфантильных мужчин.
Она взяла папку со стола. Кожаная обложка была приятно прохладной на ощупь, но содержимое жгло руки.
— Значит, ипотеку мы брать не хотим. Мы хотим готовое. Мы хотим мое. Просто потому, что вам так удобно.
— Да что ты заладила «мое, мое»! — взорвался Олег, вскакивая с табуретки. — Мы семья! В семье всё общее! Как ты не понимаешь? Мама правильно сказала — ты жадная эгоистка! Я думал, мы одно целое, а ты…
— А я поняла, — перебила его Елена. Голос её звенел от напряжения. — Я поняла вашу логику. Твое — это твое. А мое — это наше. Очень удобно. Логика паразитов.
Слово «паразиты» упало в душную атмосферу кухни, как зажженная спичка в бочку с бензином. Зинаида Петровна побагровела так, что её лицо стало похоже на переспелый помидор, готовый вот-вот лопнуть. Она схватилась за край стола, и её пальцы с крупными кольцами побелели от напряжения.
— Да как ты смеешь?! — взвизгнула она, переходя на ультразвук. — Я сына воспитала, вырастила, образование ему дала! Он — золотой человек! А ты, пигалица, смеешь называть его паразитом? Да ты должна ноги ему мыть и воду пить за то, что он на тебя вообще посмотрел!
Олег, до этого пытавшийся играть роль обиженного принца, теперь вскочил и начал метаться между матерью и женой, размахивая руками.
— Ленка, ты берега попутала! — заорал он, срываясь на фальцет. — Мама дело говорит! Ты меня унижаешь! Ты меня растоптала! Я для тебя всё, а ты… Ты просто меркантильная тварь!
Елена смотрела на этот спектакль с пугающим спокойствием. Внутри неё что-то окончательно выгорело. Та любовь, которую она бережно хранила, оправдывая лень мужа, его маленькие зарплаты, его вечные «поиски себя», превратилась в пепел. Она видела перед собой не мужчину, а капризного ребенка, спрятавшегося за юбку злобной старухи.
Она медленно, демонстративно открыла папку на случайной странице и начала читать вслух, чеканя каждое слово:
— «Пункт 4. Даритель гарантирует, что указанная доля передается Одаряемому безвозмездно и без каких-либо встречных обязательств…» — она подняла глаза на мужа. — Безвозмездно, Олег. То есть даром. Ты даже не обещаешь любить меня вечно или хотя бы выносить мусор. Ты просто хочешь забрать половину моих десяти лет жизни.
— Это формальность! — рявкнул Олег, но глаза его бегали. — Это стандартный договор!
— А вот еще, — продолжила Елена, перелистывая страницу. — «Пункт 7. Одаряемый имеет право вселять и регистрировать на своей доле третьих лиц без согласия второго собственника…» — она рассмеялась, но смех вышел сухим и страшным. — Ах, вот оно что. Третьих лиц. Зинаида Петровна, это вы для себя соломку подстелили? Чтобы, когда я окончательно устану от вашего сыночка, вы могли въехать сюда на законных основаниях и превратить мою жизнь в ад?
Свекровь поджала губы, но взгляд не отвела. В её глазах читалось торжество хищника, уверенного, что жертва уже в капкане.
— А хоть бы и так! — вызывающе бросила она. — Мать имеет право жить с сыном! Я старая женщина, мне уход нужен. А ты обязана уважать старших. Если перепишешь долю, так и быть, потерплю тебя рядом. А нет — так Олег с тобой разведется, и останешься ты одна, никому не нужная, со своими стенами в обнимку! Кому ты нужна в тридцать два года? Старая уже, подискалась вся!
Елена почувствовала, как волна холодной ярости поднимается от желудка к горлу. Она вспомнила, как отказывала себе в лекарствах, чтобы купить Олегу новый телефон, когда его старый «случайно» разбился. Вспомнила, как работала по выходным, пока он лежал на диване и играл в танки, жалуясь на усталость. Вспомнила все те моменты, когда она чувствовала себя виноватой за то, что зарабатывает больше.
Они не просто хотели квартиру. Они хотели уничтожить её личность. Растоптать её достоинство, превратить в безропотную прислугу, которая будет благодарна за сам факт присутствия «штанов» в доме.
— Значит, старая? — тихо спросила Елена, сжимая папку в руках так, что картон хрустнул. — Значит, никому не нужная?
— Конечно! — поддакнул Олег, почувствовав кураж. — Ты сухая, черствая! Женщина должна быть мягкой, щедрой! А ты всё считаешь! Я мужик, мне простор нужен, мне нужна уверенность! А ты меня душишь! Перепиши квартиру, докажи, что ты не дрянь, и, может быть, я тебя прощу!
Это было последней каплей. Чаша терпения не просто переполнилась, она разлетелась вдребезги.
Елена резко встала, опрокинув стул. Грохот заставил Олега вздрогнуть и отступить на шаг назад. Она схватила папку обеими руками и с силой, на которую, казалось, была неспособна, разорвала плотную бумагу пополам. Звук разрываемой бумаги прозвучал в тишине кухни как выстрел.
— Ты… ты что творишь?! — охнул Олег, глядя на падающие на пол обрывки гербовой бумаги. — Это же денег стоит! Нотариус…
Елена не слушала. Она рвала договор на мелкие части, превращая юридический документ в бесполезный мусор. Она швырнула горсть бумажных клочков прямо в напомаженное лицо свекрови. Зинаида Петровна отшатнулась, отплевываясь от бумаги, как от ядовитых насекомых.
— С какой стати я должна переписывать свою добрачную квартиру на вас и вашего сына?! Вы совсем с ума сошли на старости лет? Убирайтесь вон из моего дома!
— Ты пожалеешь! — зашипела Зинаида Петровна, стряхивая обрывки с плеч. — Ты у меня кровавыми слезами умоешься!
— Вы пришли в мой дом, едите мою еду и смеете требовать половину моего жилья? За что? За то, что у него есть член, а у вас — наглость?! Убирайтесь вон из моего дома! — Елена указала рукой на дверь, её палец дрожал, но не от страха, а от адреналина. — Оба! Вон! Сию же секунду! Чтобы духу вашего здесь не было!
Олег стоял, разинув рот, глядя на кучу мусора на полу, которая еще минуту назад была его путевкой в безбедную жизнь.
— Лен, ты чего? — пролепетал он, внезапно растеряв весь свой боевой запал. — Куда вон? Я же здесь живу. Это и мой дом…
— Это НЕ твой дом! — отрезала Елена, подходя к нему вплотную. В её глазах горел такой огонь, что Олег инстинктивно вжался в стену. — Твой дом там, где тебя прописала мама! Ты здесь гость, который засиделся. Гость, который попытался обокрасть хозяйку.
— Я муж! — жалко пискнул он.
— Ты не муж, — Елена сплюнула это слово, как гнилую вишню. — Ты альфонс. И ты уволен.
Она схватила его куртку, висевшую на спинке стула, и швырнула ему в грудь. Молния больно ударила Олега по подбородку, но он даже не вскрикнул.
— Вон! — рявкнула Елена так, что зазвенели стекла в серванте. — Пока я не спустила вас с лестницы собственноручно!
Зинаида Петровна, поняв, что блицкриг провалился и запахло жареным, схватила свою сумку.
— Пошли, сынок, — злобно прошипела она, хватая Олега за рукав. — Пошли отсюда. Эта психопатка опасна. Мы на неё в суд подадим! Мы её засудим за моральный ущерб! Она нам за каждый нерв заплатит!
— Валите! — Елена схватила со стола вазочку с конфетами, готовясь запустить ею в незваных гостей.
Это подействовало лучше любых аргументов. Свекровь и муж, спотыкаясь и толкая друг друга, выскочили в коридор. Елена слышала их тяжелое дыхание, возню с обувью, проклятия, которые бормотала Зинаида Петровна.
— Ботинки! Мои ботинки! — скулил Олег, пытаясь попасть ногой в кроссовок.
— Босиком пойдешь, если не поторопишься! — крикнула Елена из кухни.
Она не пошла их провожать. Ей было противно даже смотреть на них. Она слышала, как хлопнула входная дверь, но не заперлась. Они убегали, оставив за собой шлейф дешевых духов свекрови и запах предательства.
Елена осталась стоять посреди кухни, окруженная обрывками бумаги. Её грудь тяжело вздымалась, руки тряслись. Но это была не истерика. Это было очищение. Она посмотрела на пустой стул, где только что сидел человек, которого она считала близким, и почувствовала удивительную легкость. Будто с плеч упал тяжелый, грязный рюкзак, который она тащила три года, боясь признаться себе, что там лежат одни камни.
Скандал достиг своего пика, но финал был еще впереди. Дверь захлопнулась, но замок всё еще был старый. И у Олега были ключи.
Как только дверь за незваными гостями захлопнулась, Елена первым делом повернула массивную задвижку «ночного сторожа». Металлический щелчок прозвучал в тишине коридора как выстрел в висок прошлой жизни. Она знала: у Олега есть ключи от обоих замков, но эта задвижка не открывалась снаружи ничем, даже динамитом.
Елена не стала сползать по стене или рыдать в подушку. Организм, мобилизованный адреналином, требовал действий. Четких, грубых, физических действий. Она прошла на кухню, выдернула из нижнего ящика рулон черных мешков для строительного мусора — плотных, на сто двадцать литров.
— Хотел долю? — прошептала она в пустоту, разрывая перфорацию на пакете. — Сейчас ты получишь всё свое имущество. До последнего носка.
Она ворвалась в спальню как ураган. Открыла шкаф. Половина полок была забита вещами Олега. Раньше она аккуратно складывала его футболки, сортировала по цветам, следила, чтобы воротнички рубашек не мялись. Теперь она просто сгребала всё в охапку — мятое, глаженое, чистое — и трамбовала в черный полиэтилен. Свитера летели вперемешку с нижним бельем, джинсы сцеплялись штанинами с ремнями.
Никакой сентиментальности. Никаких воспоминаний о том, как он был хорош в этой синей рубашке на свадьбе друзей. Теперь это были просто тряпки чужого человека, занимающие её жизненное пространство.
Елена наполнила первый мешок, завязала узел так туго, что побелели костяшки пальцев, и принялась за второй. С полки полетели гаджеты: старый планшет, какие-то провода, джойстики, коробки от видеокарт, которые он хранил «на всякий случай». Всё это барахло, которое он называл своими «инвестициями», с грохотом осыпалось на дно пакета.
В дверь начали скрестись. Сначала тихо, потом настойчивее. Ключ поворачивался в замке, упирался в задвижку, снова поворачивался.
— Лена! — голос Олега из-за двери звучал приглушенно и жалко. — Лена, открой! Это не смешно! У меня там зарядка для телефона! Лена, хватит дурить, давай поговорим нормально!
Елена даже не повернула головы. Она методично сгребала с полки в ванной его бритвенные принадлежности, полупустые флаконы дешевого одеколона, который дарила ему Зинаида Петровна на двадцать третье февраля. Всё летело в ту же черную бездну.
— Лена, открой сейчас же! — теперь вступила свекровь. — Ты не имеешь права удерживать чужое имущество! Это подсудное дело! Я вызову участкового! Ты слышишь меня, психопатка?
Елена завязала третий мешок. Тяжелый, угловатый. Она вытащила все три тюка в коридор. Посмотрела на свое отражение в зеркале: растрепанные волосы, горящие глаза, плотно сжатые губы. Никакой жертвы. Только хозяйка, наводящая порядок.
Она подошла к двери.
— Отойдите от двери! — громко крикнула она. — Я открываю.
За дверью притихли. Видимо, решили, что тактика запугивания сработала. Елена резко крутанула задвижку и распахнула дверь настежь.
Олег и Зинаида Петровна стояли на лестничной клетке. Олег — ссутулившийся, с видом побитой собаки, Зинаида Петровна — раздувшаяся от праведного гнева, готовая снова ринуться в бой. Но Елена не дала им сделать и шага.
Первый мешок вылетел на площадку и с глухим звуком ударился о ноги Олега.
— Что это? — он отпрыгнул, глядя на черный пластик.
— Это твой переезд, — коротко бросила Елена и вышвырнула второй мешок. Он приземлился рядом с соседским ковриком, звякнув чем-то металлическим внутри.
— Ты… ты выбросила мои вещи как мусор?! — взвизгнул Олег, пытаясь развязать узел дрожащими руками. — Там же монитор! Там приставка! Ты нормальная?!
— Я освобождаю свою квартиру от хлама, — холодно ответила Елена, выталкивая ногой последний, самый тяжелый баул. — Ты же хотел чувствовать себя хозяином? Вот, владей. Всё твое теперь при тебе. Никаких ущемлений. Полная свобода.
— Варварка! — закричала Зинаида Петровна, хватаясь за сердце, но при этом зорко следя, чтобы мешки не покатились вниз по лестнице. — Мы тебя засудим! Ты испортила имущество! Олег, вызывай полицию!
— Вызывайте, — Елена скрестила руки на груди, опираясь плечом на косяк. — И расскажите им, как вымогали долю в квартире путем шантажа. А я заодно заявление напишу о попытке мошенничества. У меня, кстати, диктофон в коридоре пишет. Умный дом, знаете ли. Вся ваша беседа про «оттяпать» и «схему с юристом» записана.
Лицо Зинаиды Петровны посерело. Блеф про полицию рассыпался в пыль. Она прекрасно понимала, что никакой полиции не нужно видеть их «схему».
— Пошли отсюда, — прошипела она сыну, который в панике ощупывал мешки, проверяя целостность своих игрушек. — Собирай манатки, Олег. С этой сумасшедшей разговаривать бесполезно. Бог её накажет.
— Мам, но мне жить негде! — заныл Олег, поднимая на Елену взгляд, полный детской обиды. — Лен, ну куда я пойду на ночь глядя? Ну мы же погорячились. Ну давай я просто зайду, переночую на диване, а утром решим…
Елена посмотрела на него как на насекомое. Как она могла жить с этим существом три года? Как могла называть его мужчиной?
— К маме, Олег. К маме, — чеканя слова, произнесла она. — В её уютную двушку. Будешь там хозяином. Будешь спать валетом с её котами. А сюда дороги нет.
Она достала телефон и набрала номер, который нашла в интернете пять минут назад, пока паковала его трусы. Включила громкую связь.
— Алло, служба вскрытия замков? — громко, чтобы слышали оба зрителя на лестнице, сказала Елена. — Мне нужно срочно заменить личинки в двух замках. Да, потеряла ключи. Да, прямо сейчас. Двойной тариф? Устраивает. Жду.
Олег побледнел окончательно. Последняя надежда пробраться в квартиру тайком, когда она уйдет на работу, испарилась.
— Ты тварь, Лена, — выплюнул он, взваливая на плечо черный мешок, из которого торчал угол коробки от обуви. — Ты останешься одна и сдохнешь в этой бетонной коробке!
— Лучше одной в бетонной коробке, чем с паразитами в золотой клетке, — ответила она.
— Пойдем, сынок! Не унижайся перед этой хамкой! — Зинаида Петровна подхватила второй мешок, кряхтя от натуги. — Найдем мы тебе нормальную женщину! Сговорчивую, с квартирой, не такую стерву!
Они потащились к лифту. Зрелище было жалкое: старая женщина в дорогом пальто и здоровый лоб, увешанные мусорными мешками, словно бомжи, которых выгнали из подвала.
Елена стояла в дверях и смотрела, как закрываются створки лифта, отсекая от неё это гнилое прошлое.
Как только гул мотора стих, она вернулась в квартиру и захлопнула дверь. Но на этот раз звук был другим. Не было страха, не было боли. Был звук поставленной точки.
Она подошла к столу, где все еще валялись обрывки «Договора дарения». Сгребла их в совок. Никаких слез. Только сумасшедшая усталость и звенящая пустота, которую скоро заполнит новая, чистая жизнь.
Через двадцать минут приехал мастер. Он работал быстро, без лишних вопросов, только косился на хозяйку, которая с ледяным спокойствием наблюдала за тем, как старые личинки падают на пол.
— Готово, хозяйка, — сказал мужик, протягивая ей новый комплект ключей, запаянный в пластик. — Теперь никто не войдет, хоть с ключами, хоть с тараном. Надежно.
Елена взяла тяжелую связку. Холодный металл приятно оттягивал ладонь.
— Спасибо, — сказала она и впервые за вечер искренне улыбнулась.
Она закрыла за мастером дверь, провернула новый ключ два раза. Щелк-щелк.
Теперь это был снова её дом. Только её. И ни один «хозяин» больше не переступит этот порог без её разрешения. Она пошла на кухню, налила себе остывший кофе и, глядя в темное окно, поняла: она не потеряла мужа. Она просто вынесла мусор…
