Я помню, как мы выбирали обручальные кольца. Лёша тогда долго мялся у витрины, смотрел то на одно, то на другое, а потом сказал: «Ир, ты же лучше разбираешься, выбирай сама». Я тогда умилилась. Решила, что вот он — человек, который доверяет мне. Который не давит, не командует, не тянет одеяло на себя. Я ошиблась в интерпретации. Это было не доверие. Это было совсем другое.
Но в тот момент я ещё ничего не понимала. Я была влюблена так, как может быть влюблена только молодая женщина, которой кажется, что весь мир существует специально для неё. Лёша был красивый — не открыточно, а по-настоящему, с этой его небритостью, с вечно растрёпанными волосами, с руками, которые умели рисовать. Он был дизайнером интерьера, и у него действительно был талант. Я видела его работы — просторные, воздушные, продуманные до последнего угла. Когда он показывал мне проекты, в его глазах загорался особенный свет, и я думала: вот человек, который знает, чего хочет.
Мы расписались через восемь месяцев после знакомства. Быстро — все говорили. Моя мама крутила пальцем у виска. Лёшина мама — Галина Павловна — наоборот, была в восторге. Она вообще была женщиной с очень определёнными взглядами на жизнь, и один из этих взглядов заключался в том, что её сын — существо исключительное, заслуживающее всего самого лучшего просто по факту своего существования.
Мы переехали к ней. Временно, разумеется. Пока не накопим на своё. У неё была трёхкомнатная квартира в спальном районе — места хватало, и на первый взгляд всё выглядело вполне разумно. Зачем платить за съёмное жильё, если можно жить здесь и откладывать? Логика железная. На бумаге.
Мой карьерный взлёт начался примерно через полгода после свадьбы — неожиданно даже для меня самой. Я работала в маркетинговом агентстве, вела несколько средних клиентов и особо не высовывалась. А потом один из партнёров ушёл, клиентов нужно было срочно перераспределить, я взяла на себя крупный проект — и кампания выстрелила. Меня заметили. Потом ещё один проект, ещё один. Повышение. Через год после свадьбы я руководила отделом и зарабатывала вчетверо больше, чем когда мы только познакомились.
Лёша радовался. Искренне, как мне казалось. Обнимал, говорил, что гордится. Мы строили планы: вот ещё немного поработаем, накопим — и квартира. Своя. Мы даже ходили смотреть варианты — просто так, помечтать. Стояли в пустых комнатах, и Лёша рассказывал, как всё обустроит. Здесь будет стеллаж до потолка, здесь — скрытое освещение, здесь — его стол. Он говорил, и я верила. Потому что когда он говорил о пространстве, о свете, о том, как должен дышать интерьер, — он снова был тем человеком с особенным светом в глазах.
Проблема в том, что эти разговоры всё чаще заменяли реальность.
Я не сразу заметила, как именно это происходит. Сначала — один заказ сорвался, ничего страшного. Потом клиент оказался «невменяемым» и Лёша с ним расстался. Потом что-то ещё. Я была занята, я много работала, я возвращалась домой усталая и не очень-то анализировала, почему муж встречает меня в пижамных штанах, хотя уже три часа дня. Галина Павловна кормила его обедом. Галина Павловна была счастлива.
Первый серьёзный разговор случился, когда я поняла, что он не работал уже почти три месяца. Я спросила прямо: что происходит? Он объяснил — рынок просел, конкуренции стало больше, он думает сменить нишу, нужно время переосмыслить. Всё звучало разумно. Я кивала. Мы обсудили стратегию. Он обещал взяться за поиск новых клиентов на следующей неделе.
Следующая неделя прошла. Потом ещё одна.
Он сидел с ноутбуком, иногда что-то рисовал, листал соцсети, смотрел сериалы. Галина Павловна говорила, что творческим людям нужен отдых, что его нельзя торопить, что вот она его знает с рождения — он так устроен, ему нужно выждать момент вдохновения. Я молчала. Я была воспитана не ссориться с чужой матерью.
Но деньги — это конкретная вещь. Их либо есть, либо нет.
Когда Лёша попросил добавить его к моему счёту, я согласилась. Мы же семья. Я думала — на мелкие расходы, на продукты иногда купить, пока он снова не встанет на ноги. Я не думала, что это навсегда.
Поначалу всё выглядело невинно. Кофе, книга, какой-то кабель для ноутбука. Потом — встреча с друзьями, «я угощу, неловко каждый раз считаться». Потом — новые кроссовки, потому что старые совсем развалились. Потом что-то для мамы купил, мы же у неё живём, неудобно как-то. Каждая трата по отдельности была объяснима. Вместе они складывались в картину, которую я долго не хотела называть своим именем.
Я называла это «временные трудности».
Я продолжала работать. Я привозила домой усталость, таблетки от головной боли и твёрдую убеждённость, что всё наладится. Лёша встречал меня, иногда ставил чайник, рассказывал что-то смешное из интернета. Он был мил. Он был лёгким в общении, необидчивым, с хорошим чувством юмора. Я любила его. И это была, пожалуй, самая сложная часть всей истории.
Второй серьёзный разговор случился, когда прошло ещё несколько месяцев. На этот раз я говорила жёстче. Я сказала: Лёш, я не могу тянуть нас одна, это нечестно, это не то, о чём мы договаривались. Он слушал, кивал, смотрел виновато. Обещал. Снова обещал. На этот раз он даже зарегистрировался на нескольких платформах для фрилансеров, создал портфолио, написал несколькольким потенциальныхм клиентам.
Этим всё и кончилось.
Ни одного проекта. Ни одного ответа, который он бы довёл до реального заказа. «Они предложили слишком мало». «Проект неинтересный». «Клиент не понимает, что ему нужно». Отмазки были профессиональными — он же разбирался в теме, поэтому всегда находился убедительный повод не взяться за дело.
Галина Павловна наблюдала за всем этим с видом человека, который уверен, что его точка зрения единственно верная. Однажды она сказала мне — без злобы, почти нежно: «Ира, ну ты же видишь, что он художник. Художников нельзя загонять в рамки». Я сказала: «Галина Павловна, он дизайнер интерьера, а не Ван Гог». Она обиделась. С тех пор за ужином было чуть холоднее.
Решение пришло не в момент ярости. Оно пришло тихо, утром, когда я смотрела на уведомления об операциях по карте и видела там очередной ресторан, очередную доставку, очередную какую-то покупку, которую я не делала. Я выпила кофе. Позвонила в банк. Заблокировала дополнительную карту.
Я не сказала Лёше заранее. Может, это было нечестно. Но я понимала: скажи я — снова начнутся обещания, и я снова отступлю. Потому что я умею слышать, когда человек говорит убедительно. Лёша умел говорить убедительно.
Он узнал об этом в ресторане.
Я не была там — мне рассказали потом, сначала он сам, потом, в несколько иных красках, Галина Павловна. Лёша пришёл с друзьями — человека четыре, все его старые приятели, с которыми он дружил ещё до того, как познакомился со мной. Он всегда любил угощать. Это было что-то вроде его способа чувствовать себя состоявшимся — вот я, хозяин положения, я угощаю. Заказали, поели, официант принёс счёт. Лёша протянул карту. Карта не прошла.
Он пробовал ещё раз. Снова отказ. Сидел с красным лицом, пока друзья в складчину оплачивали то, на что он их позвал.
Дома меня ждал сначала он — тихий, с поджатыми губами. Потом из своей комнаты вышла Галина Павловна — и вот она уже не была тихой.
— Сейчас же верни ему доступ к счёту! — кричала свекровь. — Ты его опозорила! Перед людьми! Это твой муж, ты обязана его поддерживать! А ты заставила его искать работу, унижаться!
Я стояла в коридоре в пальто, только что с улицы, с сумкой в руке. Смотрела на неё.
— Галина Павловна, — сказала я, — я поддерживаю его уже почти год в одиночку. Это и называется поддержкой. То, что было раньше, называлось иначе.
— Он творческий человек! У него такой период!
— Он здоровый мужчина тридцати лет с профессией и опытом. У него нет никаких обстоятельств, которые мешают ему работать. Только нежелание.
— Как ты смеешь так говорить о моём сыне!
Лёша стоял чуть позади неё, молчал. Я посмотрела на него. Он отвёл взгляд.
Вот тогда что-то во мне очень спокойно и окончательно созрело решение.
Я позвонила подруге Кате в тот же вечер. Сказала: «Мне нужно пожить у тебя какое-то время». Катя спросила только: «Когда приедешь?» За это я её и люблю.
Я собрала один большой чемодан — не демонстративно, не хлопая дверями. Просто собрала. Лёша сидел на кухне, когда я выходила. Он спросил: «Ты серьёзно?» Я сказала: «У тебя неделя. Если ты за эту неделю сделаешь хоть какой-то реальный шаг — не пообещаешь, а сделаешь — мы поговорим». Он кивнул. Я ушла.
Катина квартира была маленькой и немного хаотичной — повсюду книги, на кухне всегда что-то из специй стоит не там. Я спала на раскладном диване и первые два дня просто лежала и смотрела в потолок. Катя не лезла с разговорами. Приносила чай. Иногда садилась на диван и просто была рядом.
На третий день Лёша позвонил. Долго говорил — о том, что понял, что осознал, что завтра начнёт, что уже нашёл один контакт, который может вырасти в заказ. Голос у него был живой и убедительный. Я слушала и замечала, что не чувствую прежнего облегчения от его слов.
На пятый день он прислал сообщение: «Ир, всё будет хорошо, я работаю над этим».
На седьмой день — снова звонок. Снова слова. Красивые, тёплые, привычные слова.
Но никакого заказа.
Я приехала забрать остальные вещи в будний день, когда знала, что Галина Павловна на прогулке в парке. Лёша был дома — конечно. Он открыл дверь, посмотрел на вторую сумку в моих руках и, кажется, только тогда по-настоящему понял.
— Ира.
— Лёш.
— Ты же сказала — неделя.
— Неделя прошла.
— Я работал над этим.
— Я знаю, ты говорил, что работаешь над этим. Это не одно и то же.
Он молчал. Я прошла в нашу комнату, открыла шкаф. Всё было на своих местах — мои вещи аккуратно висели рядом с его, как и всегда. Я складывала их в сумку методично, без спешки.
— Мы же хотели квартиру, — сказал он из дверного проёма.
— Да. Хотели.
— Ещё хотим. Это же всё ещё можно.
Я остановилась. Посмотрела на него. Он стоял — красивый, растрёпанный, с этим своим виноватым мальчишеским видом, который когда-то казался мне неотразимым. Я искала в себе что-то — злость, жалость, любовь, хоть что-нибудь. Нашла только усталость. Тихую и очень глубокую.
— Лёша, ты не хочешь квартиру. Ты хочешь, чтобы квартира появилась. Это разные вещи.
Он не ответил. Я застегнула сумку.
Развод оформляли без скандалов. Лёша не возражал, хотя и медлил с подписями — всё ждал, кажется, что я передумаю. Галина Павловна позвонила мне один раз, уже после того, как всё было решено. Говорила долго, о том, что я разрушила семью, что не умею ждать, что настоящая жена поддерживает мужа в трудные времена. Я слушала, не перебивая. Потом сказала: «Галина Павловна, год — это не трудные времена. Это выбор». И повесила трубку.
Катя потом спросила, не жалею ли я. Я честно думала, прежде чем ответить. Жалела ли я о самом Лёше — о том человеке, который стоял у витрины с кольцами и говорил о скрытом освещении в нашей будущей квартире? Наверное, да. Того человека — или тот образ, который я придумала, — мне было жаль. Но образ не оплачивает счета. Образ не встаёт утром и не идёт работать. Образ остаётся красивым и растрёпанным и живёт у мамы.
Квартиру я купила сама. Позже, чем мы планировали тогда вдвоём, но и это уже не имело значения. Небольшая, светлая — с окнами, из которых видно деревья, а не стену соседнего дома. Я долго выбирала, как её обустроить.
Интересно, что в итоге я наняла дизайнера.
Не Лёшу.
Дизайнер пришла — молодая серьёзная женщина с папкой референсов — и спрашивала, что для меня важно. Я говорила: свет, воздух, ощущение пространства. Она кивала и записывала.
Когда всё было готово, я стояла посреди своей гостиной и смотрела на то, что получилось. Стеллаж до потолка — я всё-таки его сделала, давно хотела. Скрытое освещение. Простор.
Это был не тот план, который мы строили вдвоём у витрины с кольцами. Это был другой план. Мой.
Я заварила кофе, устроилась с ногами на диване и подумала, что усталость — та тихая глубокая усталость, которую я нашла в себе в тот день в комнате с чемоданом — её больше нет.
Есть тишина. Спокойная, просторная, хорошо освещённая.
Её я выбрала сама.
