— Сколько можно, Саша?! Почему твой брат всё ещё у нас дома?! Ты же сказал, что он приехал только на неделю! А прошло уже два месяца! Два месяца!!! Если ты его не выгонишь, то я подам на развод! И я не шучу! Выбирай: или он, или я! — эти слова Катя не выкрикнула, а скорее выдохнула, глядя в пустую кастрюлю, дно которой еще блестело от свежего жира.
Она стояла посередине кухни, не снимая пальто, с тяжелой сумкой, которая всё еще висела на плече, врезаясь ремнем в уставшую мышцу. Только что она вернулась после двенадцатичасовой смены, мечтая лишь об одном: съесть тарелку вчерашнего борща, принять горячий душ и упасть лицом в подушку. Но реальность встретила её распахнутой дверцей холодильника и этой проклятой пустой кастрюлей. Пять литров густого, наваристого борща, который она варила полночи, рассчитывая, что еды хватит хотя бы до среды, исчезли. Испарились. Вместе с батоном колбасы и упаковкой майонеза.
Саша сидел за столом, втянув голову в плечи, словно нашкодивший школьник. Перед ним стояла чашка с остывшим чаем, в которой плавал одинокий лимонный кружок. Он прекрасно понимал причину гнева жены, но привычная трусость сковывала его язык.
— Катюш, ну тише ты, — зашептал он, испуганно косясь на приоткрытую дверь в коридор. — Вова услышит. Неудобно же. Человек в сложной ситуации, у него стресс после увольнения. Ему поддержка нужна, а не скандалы.
— Стресс? — переспросила Катя, и её голос стал похож на скрежет металла по стеклу. — У твоего брата стресс выражается в повышенном аппетите? Саша, я не нанималась кормить взрослого мужика, который целыми днями давит диван. Ты хоть представляешь, сколько сейчас стоят продукты? Я работаю, ты работаешь, а он что делает? Смотрит сериалы и жрет?
Она швырнула крышку от кастрюли в раковину. Звон посуды, казалось, должен был разбудить совесть хоть у кого-то в этом доме, но из гостиной донесся лишь громкий, раскатистый хохот, перекрывающий звук телевизора. Там, в святая святых их маленькой квартиры, царил Вова.
Катя решительно шагнула из кухни, игнорируя попытки мужа схватить её за рукав. В нос сразу ударил тяжелый, спертый дух. За два месяца квартира пропиталась запахом дешевых сигарет, нестираных носков и перегара — ароматом, который Вова возил за собой, как шлейф королевской мантии. Он курил на балконе, но никогда не закрывал плотно дверь, и дым тянуло в комнату, где он въедался в шторы и обивку мебели.
Зрелище в гостиной заставило Катю замереть на пороге. Вова лежал на их разложенном диване, вольготно раскинув ноги. Он был в одной растянутой майке-алкоголичке, на которой красовалось свежее бурое пятно — видимо, след того самого борща. На полу, вокруг его лежбища, образовалась своеобразная зона отчуждения: пустые пивные банки, скомканные фантики от конфет, тарелка с засохшими корками хлеба и грязные носки, свернутые в тугие улитки.
— О, хозяюшка вернулась! — прохрипел Вова, не отрывая взгляда от экрана, где мелькали кадры какого-то боевика. — Слушай, Кать, а борщ-то жидковат был. Мяса пожалела? Я поел, вроде набил брюхо, а сытости нет. Ты бы в следующий раз на косточке варила, понаваристее.
Он почесал волосатый живот и громко, с наслаждением рыгнул.
Катю захлестнула такая волна омерзения, что на секунду потемнело в глазах. Этот человек не просто жил здесь — он оккупировал их пространство, превратив уютное гнездышко в притон. Он вел себя так, словно они с Сашей были обслуживающим персоналом в его личном отеле «все включено».
— Встань, — тихо сказала Катя.
— Чего? — Вова наконец соизволил повернуть голову. Его лицо, одутловатое, с трехдневной щетиной и мутными глазками, выражало искреннее недоумение. — Телик загораживаешь. Сдвинься вправо.
— Встань и убери за собой этот свинарник, — Катя указала пальцем на гору мусора у дивана. — Я вчера пылесосила. Вчера, Вова! Почему я должна приходить с работы и спотыкаться о твои банки?
В дверях появился Саша. Он мялся, переступая с ноги на ногу, и выглядел жалко.
— Кать, ну давай потом… Я сам уберу, — забормотал он, пытаясь сгладить углы, которых становилось всё больше. — Вова просто отдыхает, он же искал вакансии сегодня… Наверное.
— Ага, искал, — хохотнул Вова, переключая канал. — Только везде одни копейки предлагают. Я, Сань, за тридцатку горбатиться не буду, я себе цену знаю. А ты, Катюха, не кипятись. Нервные клетки не восстанавливаются. Лучше бы пельмешек сварила, раз борщ такой пустой был. С майонезиком.
Наглость деверя была настолько монументальной, что о неё можно было разбивать корабли. Он даже не думал извиняться. В его картине мира он делал им одолжение своим присутствием.
— Я не буду ничего варить, — отчеканила Катя, чувствуя, как внутри неё что-то каменеет. — Ты сожрал еду на три дня вперед. Хочешь есть — иди в магазин, покупай продукты и готовь. Плита там.
Вова приподнялся на локте, и его лицо потеряло благодушное выражение.
— Ты попрекаешь меня куском хлеба? — протянул он с наигранной обидой. — Саня, ты слышишь? Родной брат приехал, в беде, можно сказать, а твоя жена куски считает. Вот это гостеприимство, вот это я понимаю — семья.
Саша виновато посмотрел на брата, потом на жену.
— Кать, ну правда… Не надо так резко. Мы же семья. Я сейчас сбегаю за пельменями, поужинаем все вместе…
Катя посмотрела на мужа долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде не было любви, только холодное разочарование. Она видела перед собой не мужчину, за которого выходила замуж, а бесхребетное существо, готовое терпеть унижения и грязь, лишь бы не обидеть «старшенького». Саша боялся конфликта больше, чем потери уважения собственной жены.
— Ужинайте, — бросила она сухо. — Только без меня.
Она развернулась и пошла в спальню, чувствуя спиной тяжелый взгляд деверя.
— И пивка захвати, Сань! — крикнул ей вслед Вова, будто это она была гонцом. — А то сухомятка в горло не лезет.
Катя закрыла дверь спальни на замок — единственное место в квартире, где еще сохранялось подобие порядка. Но даже здесь, в их личной комнате, уже ощущался этот липкий дух чужого присутствия. Она села на край кровати, глядя на свои руки. Они дрожали. Не от страха, а от сдерживаемой ярости.
Она понимала, что никакой работы Вова не ищет. И через неделю он не уедет. И через месяц. Саранча не покидает поле, пока на нем остается хоть один зеленый колосок. А Саша… Саша будет бегать за пельменями и пивом, пока у них не закончатся деньги или пока этот паразит окончательно не выживет их из собственной жизни.
«Два месяца, — подумала Катя, снимая сапоги. — Я терпела два месяца. Хватит».
Из-за стены донеслось громкое шкварчание телевизора и довольный голос Вовы, поучающего брата жизни. Катя легла на покрывало прямо в одежде и уставилась в потолок. Война была объявлена, но её муж, похоже, выбрал сторону противника.
Утро в квартире началось не с запаха кофе и не с мелодии будильника, а с шума воды, который в утренней тишине казался грохотом Ниагарского водопада. Катя стояла в коридоре, переминаясь с ноги на ногу, и сверлила взглядом плотно закрытую дверь ванной комнаты. На часах было шесть сорок. Её драгоценное время, расписанное по минутам перед выходом на работу, утекало в канализацию вместе с кубометрами горячей воды, которую так щедро тратил её деверь.
Она постучала — сначала деликатно, костяшкой пальца, потом требовательнее, ладонью.
— Вова! Мне на работу собираться надо! Ты там уснул?
Из-за двери донеслось невнятное мычание, а затем плеск, словно в ванну нырнул бегемот.
— Да погоди ты, Катюха! — прогудел голос брата мужа, заглушаемый шумом душа. — Человеку помыться нельзя? Я, может, гигиену навожу, чтобы вам приятно было. Сейчас, спинку дотру!
Катя сжала кулаки так, что побелели костяшки. «Спинку он дотрет», — пронеслось в голове. Вова сидел дома круглосуточно. У него были целые сутки, двадцать четыре часа, чтобы мыться, стирать, бриться и делать всё, что угодно. Но он выбрал именно то время, когда единственная работающая женщина в доме должна была привести себя в порядок. Это было не просто совпадение, это была изощренная, неосознанная форма бытового садизма.
Прошло ещё десять минут. За это время Катя успела бы принять душ, высушить волосы и нанести макияж. Теперь же она безнадежно опаздывала. Когда замок наконец щелкнул и дверь распахнулась, из ванной вывалило облако густого, влажного пара, пахнущего дешевым мужским гелем для душа и сыростью.
Вова вышел, обмотав бедра банным полотенцем — её, Катиным, розовым полотенцем, которое она специально повесила для себя. Его рыхлое, распаренное тело было красным, с волос капала вода.
— Ну всё, свободна касса! — хохотнул он, проходя мимо и едва не задев её мокрым плечом. — Водичка — огонь, правда, напор слабоват. Вы бы сантехника вызвали, Санёк-то у тебя рукастый, да ленивый.
Катя ничего не ответила. Она пулей влетела в ванную, и ей тут же захотелось выйти обратно. Зеркало запотело так, что в нем ничего не было видно. Пол был залит водой — настоящие лужи хлюпали под тапками. На бортике ванной валялась открытая одноразовая бритва, забитая щетиной, а в сливе… Катя зажмурилась. Сливное отверстие было забито черными волосами.
Ей пришлось потратить пять минут не на то, чтобы умыться, а на то, чтобы просто сделать помещение пригодным для использования. Она протирала пол тряпкой, сдерживая рвотные позывы, смывала чужую пену со стенок ванны и проклинала тот день, когда согласилась на «недельный визит» родственника. Это было унизительно. Она чувствовала себя уборщицей в вокзальном туалете, прислуживающей барину-самодуру.
Когда она, наспех умывшись и даже не успев накраситься, вошла на кухню, там уже разворачивалась вторая часть утреннего спектакля. Саша суетливо нарезал хлеб, стараясь не смотреть на жену. Вова сидел за столом, вальяжно раскинувшись на стуле, и барабанил пальцами по пустой тарелке.
— О, явилась не запылилась! — воскликнул он, оглядывая Катю с ног до головы. — Слушай, Кать, ты чего такая помятая? Мешки под глазами, бледная какая-то… Ты бы подкрасилась, что ли. А то Санек с такой кикиморой скоро импотентом станет. Женщина должна радовать глаз, а ты пугаешь.
Катя замерла, не донеся руку до чайника. Слова ударили хлестко, но вместо обиды внутри поднялась холодная, расчетливая ярость. Она посмотрела на мужа. Саша застыл с ножом в руке, его уши покраснели.
— Вов, ну зачем ты так… — промямлил он, глядя в стол. — Она просто не выспалась.
— Да я правду говорю! — отмахнулся Вова, выковыривая что-то из зуба ногтем. — Родне врать не принято. Я ж добра желаю. Кстати, а где завтрак? Я думал, ты там в ванной марафет наводишь, пока яишенка скворчит. А тут шаром покати. Мы что, сухомяткой давиться будем?
Он брезгливо ткнул пальцем в нарезанный батон.
Катя медленно поставила чайник на подставку. Щелчок кнопки прозвучал как выстрел.
— Завтрак? — переспросила она ледяным тоном. — А с чего ты взял, Вова, что я должна тебе готовить завтрак? Ты инвалид? У тебя рук нет? Или ты мне платишь за услуги повара?
Вова картинно округлил глаза и повернулся к брату.
— Слышь, Сань, она у тебя всегда такая дерзкая с утра? Я гость, между прочим. На Кавказе, например, гостю лучший кусок отдают, жена вокруг стола бегает, подливает. А тут… Ни уважения, ни жратвы.
— Мы не на Кавказе, — отрезала Катя. — И ты не гость. Гости приезжают с подарками, ведут себя прилично и, самое главное, вовремя уезжают. А ты — квартирант-приживалка, который за два месяца ни копейки в бюджет не вложил, зато жрет за троих и гадит, как полк солдат.
— Катя! — Саша наконец поднял голову, и в его голосе прозвучали истеричные нотки. — Перестань! Зачем ты оскорбляешь брата? Он ищет работу, ему сейчас тяжело…
— Тяжело?! — Катя резко повернулась к мужу. — Тяжело — это мне! Тяжело оттирать его волосы в ванной! Тяжело видеть его голый зад в моем полотенце! Тяжело слушать, какая я страшная, от безработного трутня, который живет за мой счет! Ты, Саша, молчишь, когда он меня унижает. Ты слова ему поперек не скажешь. Ты боишься его обидеть, а то, что твоя жена на грани нервного срыва, тебе плевать?
— Ой, всё, началось, — Вова закатил глаза и демонстративно громко отхлебнул чай прямо из носика заварочного чайника, игнорируя чашки. — Истеричка. Бабе мужика нормального не хватает, вот и бесится. Саня, ты бы её успокоил по-мужски, а? А то стыдно перед людьми.
Саша дернулся, но не к жене, чтобы защитить её, а к брату, чтобы налить ему чая в кружку — мол, пей нормально, не свинячь. Этот жест окончательно расставил всё по местам.
Катя смотрела на них и видела двух совершенно чужих людей. Один — наглый, уверенный в своей безнаказанности хам. Другой — жалкий прислужник, готовый предать семью ради призрачного «братского долга».
— Значит так, — сказала она тихо, но так, что даже Вова перестал жевать. — Я ухожу на работу. Ужина сегодня не будет. Продуктов в холодильнике нет. Денег я вам не оставлю. Хотите жрать — идите зарабатывайте. Оба.
Она схватила сумку и вышла из кухни, не дожидаясь ответа. В спину ей прилетел недовольный возглас Вовы:
— Ну ты и стерва, Катька! Саня, разводись с ней, она тебя со свету сживет!
Хлопнула входная дверь, отрезая Катю от этого душного, пропитанного лицемерием мира. На улице шел дождь, но ей казалось, что это самая чистая вода, которую она видела за последние два месяца. Она шла к метро и понимала одну страшную вещь: она не хочет возвращаться домой. Вечером её снова будет ждать ад, и с этим нужно было заканчивать. Если Саша не может вырезать эту опухоль, она сделает это сама. Хирургически. Без наркоза.
Рабочая неделя закончилась не радостным предвкушением выходных, а тяжелым, свинцовым чувством неизбежности. Катя поднималась по лестнице, и каждый шаг давался ей с трудом, словно к ногам были привязаны гири. Она мечтала только об одном: тишине. Просто лечь, закрыть глаза и чтобы никто не трогал, не требовал еды, не издавал звуков. Но уже в подъезде, на подходе к собственной двери, она поняла: мечтам не суждено сбыться. Даже через металлическую дверь просачивался гул голосов и тот самый специфический, тошнотворный запах, который невозможно спутать ни с чем — смесь дешевого пива и вяленой рыбы.
Катя провернула ключ в замке, но дверь не поддалась — изнутри было закрыто на щеколду. Пришлось звонить. Минуту, другую. За дверью послышалось шарканье, пьяный смешок, и наконец замок щелкнул. На пороге стоял Саша. Его глаза блестели влажным, глуповатым блеском, а изо рта пахло так, будто он жевал эту рыбу вместе с чешуей прямо из реки.
— О, Катюша! — он расплылся в улыбке, пытаясь обнять жену, но его качнуло, и он ухватился за косяк. — А мы тут это… Пятницу отмечаем! Мужской вечер, так сказать. Проходи, присоединяйся!
Катя молча отстранила его рукой, стараясь не касаться пролитого на футболку пива, и прошла в коридор. Вонь ударила в нос с новой силой. Это был запах привокзальной забегаловки, густой, липкий, проникающий в поры.
В гостиной царил хаос, который мог бы стать декорацией к фильму о жизни маргиналов. Журнальный столик был застелен жирными газетами, на которых лежали растерзанные тушки рыбы. Чешуя была везде: она серебрилась на ковре, прилипла к пульту от телевизора и, что самое ужасное, блестела на обивке её любимого бежевого дивана. Вова восседал по центру этого великолепия, как падишах на отдыхе. В одной руке у него была банка пива, в другой — хвост воблы, которым он дирижировал, что-то громко рассказывая.
— О-о-о, хозяйка явилась! — заорал Вова, увидев Катю. — Ну наконец-то! А то Санек уже скучать начал, говорит, жена заругает. А я ему говорю: баба должна знать свое место! Садись, Катька, пивка хлебни, расслабь булки! Мы тут за жизнь трем.
Катя остановилась посреди комнаты, не снимая сумки с плеча. Её взгляд скользнул по столу, заваленному объедками, по батарее пустых банок — их было не меньше десятка, — и остановился на подлокотнике дивана. Там, на светлой ткани, расплывалось огромное, темное, маслянистое пятно. Вова, видимо, вытирал об него жирные руки, даже не замечая этого.
— Диван, — тихо сказала Катя, указывая пальцем на пятно. — Ты испортил диван.
— Да чё ты начинаешь-то? — Вова отмахнулся рыбьим хвостом, и пара чешуек полетела на пол. — Подумаешь, пятнышко. Затрешь потом ванишем каким-нибудь. Вещи для людей, а не люди для вещей, поняла философию? Саня, скажи ей!
Саша, семенивший следом за женой, виновато улыбнулся.
— Кать, ну правда… Мы просто сидим, общаемся. Вова рассказывал про армию, так интересно… Мы всё уберем, честное слово. Завтра же генеральную уборку сделаем.
— Завтра? — Катя повернулась к мужу. В её глазах не было ни слез, ни истерики, только бездонная пустота. — Ты потратил последние деньги на пиво и рыбу? Я утром сказала, что у нас пустой холодильник. Что нам есть нечего. А ты купил вот это?
— Ну, Вова попросил… — Саша опустил глаза, ковыряя носком тапок ворс ковра. — Он же гость, неудобно отказывать. Да и стресс снять надо было. Я с зарплаты всё возмещу, Кать.
— С какой зарплаты, Саша? У тебя зарплата через две недели. Мы что эти две недели есть будем? Рыбьи головы?
— Эй, хорош нудеть! — рявкнул Вова, ударив кулаком по столу так, что пустые банки подпрыгнули. — Ты чё мужика пилишь? Деньги — навоз, сегодня нет, завтра воз. Я вот устроюсь скоро управляющим, завалю вас баблом, подавишься. А пока имей уважение. Иди лучше стаканы чистые принеси, а то из банок пить — моветон.
Катя посмотрела на деверя. Его лицо лоснилось от жира, глаза были мутными и злыми. Он чувствовал себя здесь хозяином. Он подчинил себе Сашу, превратив его в послушную собачонку, и теперь пытался прогнуть её.
— Я не принесу тебе стаканы, — произнесла она ровно. — И убирать это я не буду.
— Чё? — Вова прищурился, подаваясь вперед. — Ты берега не попутала, родная? Саня, ты слышал? Твоя жена отказывается гостя обслужить. Это что за бунт на корабле? А ну, быстро пошла на кухню!
Саша дернулся, словно его ударили током. Он оказался меж двух огней: пьяной агрессией брата и ледяным спокойствием жены. И, как всегда, выбрал путь наименьшего сопротивления.
— Кать, ну пожалуйста… Принеси стаканы, не нагнетай, — зашептал он, пытаясь взять её за руку. Его ладонь была влажной и липкой. — Пусть он допьет, успокоится и ляжет спать. Не провоцируй его.
Катя отдернула руку, будто коснулась ядовитой жабы. В этот момент последняя нить, связывавшая её с этим человеком, лопнула с оглушительным звоном, слышным только ей. Она поняла, что перед ней не муж. Это был просто еще один пьяный, жалкий человек в её квартире, который не стоил ни грамма её нервов.
— Знаешь, Саша, — сказала она, глядя ему прямо в переносицу. — Ты прав. Я не буду нагнетать. Я просто пойду спать. А вы можете хоть всю квартиру разнести. Мне плевать. Только помни: это был твой выбор. Ты выбрал пиво, рыбу и брата. Наслаждайся.
Она развернулась и пошла к двери спальни. В спину ей прилетел тяжелый, наполненный злобой голос Вовы:
— Иди, иди! Поплачь в подушку, стерва! Саня, наливай! Баба с возу — кобыле легче. Мы и без её кислых щей проживем!
Катя вошла в спальню и плотно закрыла дверь. Щелчок замка отрезал пьяный гомон, но запах рыбы успел просочиться и сюда. Она подошла к окну и распахнула его настежь, впуская холодный ночной воздух. Ей нужно было выветрить этот дух. Выветрить эту жизнь.
Она не плакала. Она достала из шкафа большой дорожный чемодан, который они покупали для отпуска в Турции — отпуска, который так и не состоялся, потому что Саше нужно было помочь маме с ремонтом дачи. Она открыла его и положила на пол. Сегодня она соберет самое необходимое. А завтра… Завтра наступит финал. Она знала, что утро будет тяжелым. У них будет похмелье, а у неё — холодная, ясная голова и решение, которое не подлежит обжалованию.
Из гостиной донесся звук разбитого стекла и громкий мат — видимо, банка всё-таки упала. Катя даже не вздрогнула. Пусть бьют. Посуда — это к счастью. А счастье, как она теперь точно знала, ждет её за пределами этой проклятой квартиры.
Субботнее утро ворвалось в квартиру не солнечными лучами, а решительным шорохом плотных полиэтиленовых пакетов. Катя не стала варить кофе. Она не стала готовить завтрак. Вместо этого она надела старые джинсы, плотную толстовку и резиновые перчатки — точно такие же, какие использовала, когда мыла унитаз. В её действиях больше не было сомнений, только холодная, механическая последовательность хирурга, приступающего к ампутации гангренозной конечности.
В гостиной стоял тяжелый, сизый дух перегара, который, казалось, можно было резать ножом. На диване, в окружении пивных банок и рыбьей шелухи, храпел Вова, широко открыв рот. Саша спал тут же, на полу, подстелив под голову диванную подушку, свернувшись калачиком, как побитая собака.
Катя развернула черный мешок для строительного мусора на сто двадцать литров и подошла к креслу, где горой была свалена одежда деверя. Грязные джинсы, засаленные футболки, комки носков — всё это полетело в черное жерло пакета. Она не складывала вещи аккуратно. Она сгребала их, как осеннюю листву, вместе с мусором, который прилип к ткани.
Звук шуршащего пластика прорезал тишину. Вова всхрапнул, чавкнул и приоткрыл один глаз.
— Э… Ты чё делаешь? — прохрипел он, пытаясь сфокусировать мутный взгляд на фигуре невестки. — Катька? Ты чё, сдурела? Это мои штаны!
— Доброе утро, — голос Кати был ровным, лишенным эмоций. — Выселение. Расчетный час наступил два месяца назад.
Она схватила с пола кроссовки Вовы — стоптанные, грязные — и швырнула их в тот же мешок.
Саша зашевелился на полу, застонал и схватился за голову.
— Кать, не шуми… Голова раскалывается, — промямлил он, с трудом садясь. — Что происходит? Зачем ты вещи трогаешь?
— Я не трогаю, я упаковываю, — Катя завязала узел на первом пакете и демонстративно пнула его в сторону коридора. Затем развернула второй. — У твоего брата есть ровно пять минут, чтобы надеть то, что на нем сейчас, и покинуть мою квартиру. Всё остальное он получит на лестничной клетке.
Вова сел на диване, его лицо наливалось пунцовой краской гнева, смешанного с похмельем.
— Слышь, ты! — рявкнул он, но голос сорвался на кашель. — Ты берега-то не путай! Я никуда не пойду. Саня, скажи ей! Она чё, выгоняет меня? Родного брата на улицу?
Саша, шатаясь, поднялся на ноги. Он выглядел ужасно: помятый, с опухшим лицом, в майке, пропитанной запахом вчерашнего дебоша.
— Кать, прекрати этот цирк, — попытался он включить строгость, но получилось жалко. — Никто никуда не пойдет. Вова останется столько, сколько нужно. Это и мой дом тоже.
Катя остановилась. Она медленно стянула резиновую перчатку с правой руки и бросила её на стол, прямо поверх рыбьих хвостов.
— Твой дом? — переспросила она, глядя мужу прямо в глаза. — Саша, ты забыл? Эта квартира куплена на деньги моих родителей и оформлена на меня за три года до нашей свадьбы. Ты здесь прописан, но ты здесь не хозяин. Ты не платишь коммуналку уже полгода, ты не покупаешь продукты. Ты просто живешь здесь. И я терпела это, потому что мы были семьей. Но семья закончилась вчера, когда ты выбрал пиво и этого паразита вместо жены.
— Кого ты паразитом назвала, овца?! — взревел Вова, вскакивая с дивана. Он сжал кулаки, пытаясь напугать её своими габаритами.
Катя даже не шелохнулась. Она просто достала из кармана телефон.
— Еще одно оскорбление или шаг в мою сторону, и я вызываю наряд, — сказала она ледяным тоном. — И тогда ты вылетишь отсюда не просто на улицу, а в обезьянник за угрозы и хулиганство. А у тебя, насколько я знаю, уже есть приводы. Хочешь освежить память?
Вова замер. Его смелость мгновенно сдулась, как проколотый шарик. Он знал, что она не шутит. Он посмотрел на брата.
— Сань, ты это будешь терпеть? Твою бабу несет! Она твоего брата уголовником выставляет! Давай, поставь её на место!
Саша метался взглядом между женой и братом. На его лице отражалась мучительная внутренняя борьба. Борьба между комфортом, к которому он привык, и той самой рабской зависимостью от мнения старшего брата, который всегда считал его слабаком.
— Катя, нельзя так, — наконец выдавил он. — Если ты выгонишь его, то… то я тоже уйду! Ты этого хочешь? Разрушить брак из-за ерунды?
Он думал, что это козырь. Ультиматум, который заставит её отступить, заплакать и начать извиняться. Так всегда работало раньше.
Но Катя лишь кивнула, будто ожидала именно этого.
— Отлично, — сказала она. — Я надеялась, что у тебя осталась хоть капля мозгов, но, видимо, я ошибалась. Собирайся.
— Что? — Саша опешил.
— Ты сказал: «Я тоже уйду». Я согласна. Собирай свои вещи. Чемодан я уже достала, он в спальне. У тебя десять минут.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Вовы. Саша смотрел на жену, не веря своим ушам. Он видел перед собой чужую женщину — жесткую, решительную, которая смотрела на него не с любовью, а с брезгливостью, как смотрят на прилипшую к подошве грязь.
— Ты… Ты серьезно? — прошептал он.
— Абсолютно. Я подаю на развод в понедельник. А сейчас — вон отсюда. Оба.
Вова, поняв, что бесплатная кормушка захлопнулась окончательно, сплюнул на ковер.
— Пошли, Сань. Не унижайся перед этой шваброй. Найдем хату, заживем по-людски, без бабского нытья. Ты мужик или тряпка?
Это стало последней каплей. Саша, движимый уязвленным самолюбием и глупостью, рванул в спальню. Слышно было, как он лихорадочно бросает вещи в чемодан. Катя стояла в коридоре, скрестив руки на груди, и контролировала процесс.
Через десять минут двое мужчин стояли на лестничной клетке. Вова с черным мусорным мешком за плечом, похожий на вокзального бомжа, и Саша с чемоданом, в мятой куртке, с растерянным и испуганным лицом. Он всё ещё ждал, что Катя его остановит. Что она крикнет: «Вернись!», что это просто воспитательный момент.
— Ключи, — Катя протянула ладонь.
Саша медленно достал связку из кармана. Его руки дрожали. Он положил холодный металл ей в ладонь.
— Кать, ты пожалеешь, — сказал он тихо. — Одной тяжело.
— Лучше одной, чем с глистами, — отрезала она.
Дверь захлопнулась. Катя дважды провернула замок, затем накинула цепочку. Звук закрывающегося металла был самым приятным звуком за последние два месяца. Она прислонилась спиной к двери и глубоко вдохнула. Воздух в квартире всё ещё был отравлен перегаром, на полу валялась чешуя, диван был испорчен, а впереди ждали выходные, полные уборки и отмывания каждого сантиметра её личного пространства.
Но это была её грязь. И она её уберет.
Катя оттолкнулась от двери, прошла на кухню, открыла окно настежь и включила чайник. Жизнь только начиналась…
