— Ты втянула живот? — Инесса Витальевна не спрашивала, она утверждала, больно тыча острым наманикюренным пальцем мне в ребра. — Не втянула, конечно, куда там втягивать, если тебя разнесло, как на дрожжах.
Я молча отвела её руку, чувствуя, как ткань корсета скрипнула, натягиваясь до критического предела. Мне казалось, что этот корсет сжимает не тело, а остатки моего терпения.
— Не трогайте, пожалуйста, кружево тонкое, порвется.
— Порвется? — свекровь, которая должна была получить этот статус через двадцать минут, хохотнула, и этот звук напомнил скрежет вилки по стеклу. — Да оно трещит, потому что на тебе грехи не помещаются, я же говорила Олегу брать размер больше.
Она дернула за шнуровку с такой силой, что у меня перехватило дыхание, а перед глазами поплыли цветные круги. Мы стояли в крохотной подсобке ресторана «Золотой фазан», заваленной коробками с дешевым алкоголем.
За дверью гудел улей гостей, звякали бокалы, ведущий проверял микрофон, издавая противные пищащие звуки. А здесь, среди пыльных вешалок и запаха старого картона, шла моя персональная казнь.
— Мам, ну чего ты, — подал голос Олег, сидевший на шатком табурете в углу.
Мой жених теребил пуговицу на пиджаке и выглядел как нашкодивший школьник, которого вызвали к директору, хотя ему стукнуло тридцать два. В этот момент я особенно остро поняла, что выхожу замуж не за мужчину, а за его функцию.
— Заткнись! — бросила Инесса Витальевна, даже не оборачиваясь к сыну. — Я спасаю твою репутацию, идиот, ты посмотри на неё, она же еле дышит.
— Я дышу нормально, — процедила я, глядя в мутное зеркало, прислоненное к стене.
Отражение мне нравилось, даже несмотря на то, что красные пятна пошли по шее от нервов. Платье было красивым — не «роскошным», как хотела Инесса, без страз и километрового шлейфа, а просто элегантным.
— Нормально она дышит… — передразнила свекровь, кривя губы, накрашенные слишком яркой помадой. — А живот почему торчит, это что, газы или ты все-таки нагуляла?
Она резко развернула меня к себе, и в её глазах плескалась та самая мутная, тяжелая злоба, которую она копила все полгода нашего знакомства. Я для неё была всем сразу: и провинциалкой, и охотницей за московской квартирой, и просто «не той породы».
— Инесса Витальевна, мы это обсуждали уже сотню раз. Я не беременна от соседа, от почтальона или от святого духа, хватит выдумывать.
— Тогда почему платье не сходится?! — взвизгнула она так, что где-то наверху звякнула люстра.
— Потому что вы купили его на размер меньше, пока я была на работе, вы сделали это специально, чтобы унизить меня.
Олег в углу громко кашлянул, пытаясь привлечь внимание, но побоялся встать.
— Мам, Полина права, ты же чек выбросила сразу, я помню.
— Я?! — она театрально прижала руки к груди, едва не зацепив массивным кольцом мою фату. — Я хотела, чтобы у тебя был стимул похудеть!
Она набрала воздуха в грудь, готовясь к длинной тираде о женской доле.
— Любящая женщина ради мужчины на воде и хлебе сидеть будет, а эта… Жрет и врет, врет и жрет!
Дверь приоткрылась, и в щель просунулась блестящая от испарины лысая голова Бориса Аркадьевича, отчима Олега.
— Девочки, — прогудел он, бегая глазами и стараясь не смотреть ни на кого конкретно. — Там дама из ЗАГСа нервничает, говорит, время поджимает.
Борис Аркадьевич был мужчиной крупным, богатым и абсолютно безвольным перед лицом своей супруги. Именно его кошелек оплачивал этот банкет, это платье и бесконечные прихоти Инессы.
— Закрой дверь, Боря! — рявкнула свекровь, и отчим вздрогнул всем телом. — Мы не готовы, невеста в непотребном виде, я не пущу ее к людям.
— Да вроде нормально… — промямлил он, пытаясь протиснуться внутрь.
— Нормально?! Ты посмотри на этот позор! — она снова дернула меня за край корсета, пытаясь доказать свою правоту.
Ткань предательски затрещала, и этот сухой, короткий звук прозвучал как выстрел. Я замерла, чувствуя, как внутри что-то оборвалось вместе с нитками.
— Вот! — торжествующе воскликнула Инесса, поднимая палец вверх. — Я же говорила! Дешевка на дешевке!
— Это вы дернули, — тихо сказала я, с трудом сдерживая желание оттолкнуть её.
— Это твой жир дернул! — она уже не стеснялась в выражениях, переходя на визг. — Олег, ты видишь, это знак свыше!
Инесса Витальевна перекрестилась мелким, суетливым движением.
— Господь не хочет этого брака, она же пузатая! Ты на кого свои метры переписывать собрался, на чужого пригулыша?
— Мама, прекрати, — Олег наконец встал, но подойти побоялся, переминаясь с ноги на ногу. — Полина не беременна, мы предохранялись, я тебе клянусь.
— Ой, не смеши меня, эти девки знают, как ловить лохов! Проколют резинку и глазки строят, а ты будешь потом всю жизнь чужое отродье кормить и улыбаться.
Мне стало жарко не от корсета, а от той волны, что поднялась где-то в районе солнечного сплетения. Это была не обида, это было странное, спокойное понимание: всё, спектакль окончен, занавес падает.
Я до последнего надеялась, что смогу это вытерпеть ради Олега, но сейчас поняла — не смогу.
— Борис Аркадьевич, — я посмотрела прямо на отчима, который вжался в косяк двери. — Может, вы скажете своей жене, чтобы она вышла и успокоилась?
Он покраснел так стремительно, что лысина стала пунцовой, как переспелый помидор.
— Иночка, ну правда… Пойдем, ребята сами разберутся, гости ждут.
— Куда пойдем?! — она вцепилась в мое плечо, и её острые ногти больно впились в кожу через тонкую ткань. — Я не дам совершить ошибку, я мать, я вижу ее насквозь!
— Отпустите, — я сбросила её руку резким движением, вкладывая в него всю накопившуюся брезгливость.
Инесса Витальевна опешила, отступив на шаг назад и едва не споткнувшись о коробку с шампанским. На секунду звуки за стеной исчезли, словно кто-то выключил звук у телевизора.
— Ты… — прошипела она, хватая ртом воздух. — Ты меня толкнула?
— Я убрала вашу руку, потому что мне больно.
— Ты смеешь меня трогать в моем доме, на мои деньги? — её лицо пошло красными пятнами.
— Деньги Бориса Аркадьевича, — поправила я с ледяной вежливостью.
Это было ошибкой, потому что упоминание финансов мужа всегда действовало на неё как красная тряпка на быка. Она считала их своими по праву многолетнего страдания в браке с «этим тюфяком».
— Ах ты дрянь… — она шагнула ко мне, наступая каблуком на подол моего платья.
Я попыталась отступить, но ткань натянулась, не давая сделать и шага.
— Снимай, — приказала она голосом, не терпящим возражений.
— Что? — я подумала, что ослышалась.
— Снимай это платье, сейчас же! — она вцепилась в лиф обеими руками, её пальцы скрючились, как когти хищной птицы. — Я его выбирала, я его оплачивала, я его и заберу!
— Мама! — в отчаянии крикнул Олег, делая шаг вперед.
— Молчи! — рявкнула она на сына, брызгая слюной. — Я тебя спасаю, пусть идет голая, пусть все видят, какая она на самом деле!
Она дернула изо всех сил, и раздался громкий, отвратительный треск разрываемой материи. Бретелька оторвалась и повисла жалкой тряпочкой, обнажая плечо.
— Сними платье, ты его не достойна! — заорала она на всю подсобку. — Ты не достойна белого, ты порченная!
Инесса трясла перед моим лицом кулаком.
— В тебе чужой ребенок, я знаю! Мне соседка сказала, что видела тебя у клиники вчера, ты выходила с тестом!
Борис Аркадьевич вжался в дверь так сильно, словно хотел просочиться сквозь неё и исчезнуть из этой реальности. Я посмотрела на оторванную бретельку, потом на перекошенное лицо Инессы Витальевны, потом на Олега, который закрыл лицо руками.
Смешно, господи, как же это смешно и нелепо. Я вчера действительно была в клинике, и я действительно была в шоке, поэтому сегодня пришла сюда, двигаясь по инерции.
Я начала смеяться — сначала тихо, потом громче, чувствуя, как истерика отпускает.
— Ты чего ржешь, истеричка? — Инесса замерла, не выпуская ткань из рук, её глаза округлились. — Обкололась чем-то?
— Нет, — я вытерла выступившую от смеха слезу. — Просто ситуация забавная, вы так переживаете за чистоту крови…
— Я переживаю за своего сына! — визжала она, срываясь на фальцет. — Я не позволю, чтобы он растил чужого ублюдка, я костьми лягу!
— Так он и не будет, — сказала я просто, пожимая плечами.
— Что? — Олег резко поднял голову, его лицо было серым. — Поль, ты о чем, ты… сделала аборт?
Господи, какой же он все-таки глупый, даже сейчас не понимает очевидного.
— Нет, Олег, я не делала аборт, я действительно беременна, срок пять недель.
Инесса Витальевна торжествующе взвыла, победно вскидывая руки:
— Ага! Я знала! Дрянь! Я знала!
Она повернулась к мужу, ища поддержки.
— Боря, ты слышал?! Олег, я тебя предупреждала, а ты не верил матери! Чей это ребенок? Таксиста? Твоего начальника?
Она снова дернула платье, пытаясь буквально содрать его с меня, унизить окончательно.
— Говори! Говори прямо сейчас, чтобы этот идиот слышал и знал правду!
Я посмотрела прямо в глаза Борису Аркадьевичу, который перестал дышать. Его губы беззвучно шевелились, кажется, он пытался вспомнить какую-то молитву.
— Ну, раз вы настаиваете, Инесса Витальевна, — я улыбнулась, и мне стало легко-легко, словно с плеч упала бетонная плита. — Ребенок действительно не Олега.
— Стерва! — выдохнула свекровь с наслаждением.
— Но он останется в семье, так что, технически, чужих кровей тут нет и фамилия будет ваша.
— Чего? — Инесса нахмурилась, ослабив хватку, её мозг не мог обработать информацию.
— Я говорю, — я повысила голос, чтобы перекрыть нарастающий шум за дверью. — Отец ребенка — ваш муж, Борис Аркадьевич.
В подсобке стало так тихо, что я услышала, как бьется муха о горячую лампу под потолком. Инесса медленно, рывками, как старая кукла, повернула голову к мужу.
Шея у неё хрустнула, выдавая возраст. Олег открыл рот, закрыл, снова открыл, напоминая выброшенную на берег рыбу.
— Боря? — спросила Инесса шепотом, в котором сквозило недоверие. — Это что… шутка такая?
Борис Аркадьевич сполз по двери на пол, его ноги подкосились. Его лицо приобрело оттенок несвежей овсянки, а на лбу выступили крупные капли пота.
— Иночка… — просипел он жалким голосом. — Ну ты же сама говорила… что нам нужна свежая кровь… в бизнесе… для развития…
— Ты спал с ней? — голос свекрови стал ровным и страшным, как натянутая струна.
— Один раз! — быстро вставил я, наслаждаясь эффектом. — На вашей даче, когда вы уехали в санаторий лечить нервы.
Я посмотрела на неё с вызовом.
— Помните? Вы еще заперли нас, забрали ключи от машины и сказали не возвращаться без пяти мешков картошки.
— Мы просто очень устали… — подал голос Борис с пола, вытирая лысину платком. — И выпили наливку… Твою, вишневую, из погреба.
— Мою наливку? — Инесса Витальевна моргнула, и её лицо дернулось. — Вы пили мою наливку, пока делали… это?
Кажется, этот гастрономический факт оскорбил её даже больше, чем сама измена. Олег вдруг встал, его движения были механическими.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом перевел глаза на отчима.
— То есть, — сказал он медленно, пытаясь сложить пазл в голове. — Я женюсь на… мачехе? Или кто она мне теперь будет?
— Технически, — я пожала плечами, поправляя порванную бретельку, которая мешала. — Если мы поженимся, твой брат или сестра будет твоим пасынком, генеалогия — сложная штука.
Инесса Витальевна издала звук, похожий на сдувающийся шарик, и рухнула на коробки с шампанским «Советское». Картон с хрустом смялся под её весом, одна бутылка звякнула о другую.
— Скорую… — прошептала она, закатывая глаза. — У меня сердце, я умираю.
— У тебя нет сердца, мам, — сказал Олег, и впервые за все время его голос звучал твердо. — У тебя там калькулятор вместо органа.
Он посмотрел на меня без ненависти, только с безмерной усталостью и какой-то брезгливость. К ситуации, к матери, ко мне, ко всему этому фарсу.
— Ты знала? — спросил он глухо.
— Узнала вчера вечером, тест сделала.
— И молчала?
— А что я должна была сказать? «Милый, твой отчим — огонь в постели, не то что ты»?
Олег усмехнулся — криво, горько, словно проглотил лимон.
— Ну да, логично, не поспоришь.
— Вызовите скорую! — вдруг заорал Борис Аркадьевич, пытаясь нащупать пульс у жены. — Она не дышит!
Инесса лежала с закрытыми глазами, но при этом так крепко сжимала сумочку, что костяшки пальцев не побелели, нет — они посинели от напряжения. Я подошла к зеркалу и критически осмотрела себя.
Платье было безнадежно испорчено: бретелька висела, на боку разошелся шов, на подоле красовался грязный след от туфли Инессы.
— Знаете, — сказала я, обращаясь к их пестрой, жалкой компании. — Я, пожалуй, пойду, мне здесь больше делать нечего.
— Куда? — спросил Олег растерянно.
— Подальше от вашего дурдома, пока меня не заразили вашим безумием.
— А свадьба? — Борис поднял на меня испуганные глаза, полные слез. — Там же гости, ресторан оплачен, деньги пропадут!
— Вот сами и празднуйте, у вас отличный повод — пополнение в семействе. Горько!
Я крикнула это с такой интонацией, что Инесса Витальевна на коробках приоткрыла один глаз, чтобы убедиться, что я ухожу. Я вышла из подсобки, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась.
В коридоре меня перехватил радостный, румяный ведущий с микрофоном.
— А вот и наша красавица! А где жених? Пора начинать, гости заждались!
— Жених узнает, что скоро станет старшим братом, — громко сказала я и прошла мимо него.
На улице было пасмурно, накрапывал мелкий дождь, но воздух казался сладким. Я шла прямо по лужам в белых туфлях, и мне было плевать на грязь, летевшую на подол.
Это платье уже ничего не могло спасти, да и черт с ним. За углом светилась спасительная вывеска ларька с шаурмой.
— Девушка, вам плохо? — спросил парень-продавец, с ужасом глядя на мой растерзанный наряд.
— Мне отлично, — честно ответила я, ощущая прилив зверского голода. — Двойную в сырном лаваше, пожалуйста, и колу, только не диетическую.
Я стояла у грязного высокого столика, вгрызаясь в сочное мясо, и чувствовала, как тугой корсет давит на желудок. Но это было приятное давление, напоминающее о том, что я жива.
Телефон в сумочке разрывался от звонков: звонил Олег, звонил Борис, звонил даже номер Инессы Витальевны. Я достала сим-карту, с наслаждением сломала её пополам и бросила в урну.
Платье надо будет продать на сайте объявлений, напишу «счастливое, с историей», купят сразу. Или просто сожгу его где-нибудь в парке, устроив ритуальный костер.
Хотя нет, жечь нельзя, штраф дадут, а мне теперь деньги нужны.
Есть только я, будущий ребенок — надеюсь, он пойдет характером не в деда, — и эта божественная шаурма. Я вытерла соус с подбородка кружевным рукавом, окончательно прощаясь с образом невесты.
— Вкусно? — спросил продавец, улыбаясь во весь рот.
— Лучшее, что было сегодня, — ответила я с набитым ртом.
Мимо проехала украшенная лентами свадебная машина с пластиковой куклой на капоте. Я подмигнула кукле: ей повезло меньше, она привязана намертво, а я свободна и иду домой спать.
