Солнечный луч упал на раскаленный металл, заставив его хищно блеснуть.
Люба осторожно, словно сапер, опустила тяжелый противень на деревянный подоконник. Тесто еще дышало, испуская тот самый, сводящий с ума аромат, который способен разрушить любую диету и силу воли. Это был запах абсолютного, концентрированного уюта, который в этом доме создавали годами.
Сдоба с творогом получилась эталонной. Золотистые бока, нежная, чуть дрожащая начинка, присыпанная ванильным сахаром. Люба вытерла руки о передник и на секунду прикрыла глаза, наслаждаясь моментом триумфа.
Ей нужно было всего лишь взять чистое льняное полотенце, чтобы накрыть выпечку. Ткань лежала на полке, в двух шагах от окна. Люба отвернулась ровно на три секунды.
Когда она повернулась обратно, мир изменился.
Подоконник был пуст. Пуст настолько вызывающе, что это казалось насмешкой. Ни противня, ни ватрушек, ни даже крошки. Только легкий ветерок колыхал тюлевую занавеску, да где-то в густых зарослях малины за забором слышался удаляющийся треск сухих веток.
Люба замерла, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна негодования. Это было уже не смешно.
Третий раз за неделю. Сначала исчезли пирожки с капустой, остывавшие на веранде. Потом мистическим образом испарилась банка вишневого варенья. И вот теперь — вершина ее кулинарного искусства, творожные ватрушки по рецепту прабабушки.
— Да чтоб тебя… — выдохнула Люба, перегибаясь через подоконник.
В малине, отделяющей её ухоженный участок от диких владений соседки, мелькнул знакомый выцветший халат в крупных ромашках. Валя была женщиной стихийной, живущей по принципам первобытного собирательства: что нашла — то моё.
— Валентина! — Голос Любы, обычно спокойный и мягкий, сейчас звенел металлом, способным резать стекло. — Ты совесть в огороде закопала вместо картошки? Верни посуду, ирод! Сдобу жри, черт с тобой, но противень — немецкий, антипригарный!
Кусты малины замерли, изображая полное отсутствие жизни. Шуршание прекратилось.
Люба выждала паузу, буравя взглядом зеленую стену. Затем медленно, словно перископ всплывающей субмарины, над зеленью показалась голова соседки в цветастой косынке.
Лицо Вали выражало крайнюю степень безмятежности и даже некоторую обиду. Вот только щеки были подозрительно раздуты, а в уголке рта предательски блестела белая творожная крошка. Она с трудом, героическим усилием проглотила огромный кусок, блаженно зажмурившись.
— Ты чего кричишь, Любаня? — голос у неё был елейный, тягучий и очень сытый. — Людей пугаешь. Какой еще противень? Не видала я ничего. Я тут… жуков колорадских высматриваю. Замучили, проклятые, сил нет.
— Жуков? — Люба уперла руки в бока, чувствуя, как дергается левый глаз. — С творогом во рту?
Валя моргнула, лихорадочно соображая. В её глазах мелькнула работа мысли, тяжелая и скрипучая, как старая телега.
— Это… Это не творог. Это кальций. В таблетках. Фельдшер прописал для костей, а то ломит к непогоде жуть как. А выпечку твою, наверное, птицы унесли. Вон, сороки какие наглые пошли, мутанты, а не птицы, прям с рук рвут! Или ветер сдул. Слыхала, штормовое предупреждение по радио передавали?
Люба прищурилась. Внутри закипало глухое, тяжелое раздражение. Дело было не в муке, не в яйцах и даже не в дорогом твороге. Дело было в тотальной, непробиваемой наглости, которая переходила все мыслимые границы добрососедства.
Валя не просто воровала. Она делала из Любы дуру, глядя прямо в глаза и не краснея. Это было хамство особого сорта — уверенное в своей полной безнаказанности.
— Ветер, значит, — медленно, растягивая слова, произнесла Люба. — Ну-ну. Смотри, соседушка. Как бы этот ветер у тебя внутри ураганом не обернулся. Штормовое предупреждение — оно такое. Непредсказуемое. И сносит обычно самые хлипкие постройки.
Она демонстративно, с громким стуком захлопнула окно и задернула шторы.
Валя в кустах довольно хмыкнула, посчитав угрозу пустой болтовней, и потянулась за очередной добычей, надежно спрятанной в глубоком кармане безразмерного халата. Она была уверена: победителей не судят, а сытых — тем более.
Вечером кухня Любы напоминала не уютный уголок хозяйки, а секретную лабораторию средневекового алхимика.
На столе не было привычной муки высшего сорта или пакетиков с ванилью. Вместо этого перед женщиной стоял внушительный ряд аптечных коробочек и пучков сушеных трав, которые она собирала на дальних лугах за рекой.
Люба не была злой женщиной. Она была справедливой. И очень педагогичной. Она верила, что некоторые уроки усваиваются только через тело, раз голова отказывается работать.
Она достала с самой верхней полки заветную пачку. «Тибетский сбор для глубокого очищения организма». На упаковке был нарисован человек, летящий ласточкой над горами и излучающий подозрительную легкость бытия. В инструкции мелким шрифтом значилось: «Действует мягко, но неотвратимо. Не рекомендуется отходить далеко от мест уединения. Возможен мощный прилив энергии».
— Мягко нам не надо, — пробормотала Люба, высыпая в кипяток тройную порцию сбора. — Нам надо надежно. Чтобы дошло до самой глубины души. И кишечника. Чтобы запомнилось на годы.
Отвар получился густым, почти черным, с резким горьковатым ароматом полыни, сенны и крушины. Жидкость выглядела зловеще, словно нефть.
Люба замесила новое тесто. Пышное, сдобное, на жирных деревенских сливках. Для начинки она выбрала самое густое повидло из черноплодной рябины — оно обладало вяжущим вкусом и отлично маскировало любые посторонние привкусы. В каждую ватрушку она щедро, от широкой души, вливала по две столовые ложки концентрированного «зелья».
— Кушай, Валечка, — приговаривала она, старательно защипывая края теста. — Кушай, дорогая. Здоровья тебе. Небывалой легкости в теле. Стремительности в движениях. Чтобы летала, как та ласточка с картинки.
Когда партия была готова, аромат поплыл по деревне такой, что у цепных псов в соседних дворах потекли слюни. Это был запах искушения. Запах сладкого греха.
Люба выставила красивое расписное блюдо на тот же самый подоконник. Приоткрыла створку ровно настолько, чтобы пролезла рука. Выключила свет на кухне и затаилась в темном коридоре, оставив дверь чуть приоткрытой.
Ждать долго не пришлось.
Темнота за окном сгустилась, став почти осязаемой. Сначала послышалось знакомое мышиное шуршание. Потом — тихий, предательский скрип оконной рамы. Тень, похожая на большую бесформенную тучу, накрыла светлый прямоугольник окна.
Цап!
Звук хватающей руки был быстрым, профессиональным и жадным.
Послышалось довольное чавканье, потом еще одно. Валя не стала рисковать и уносить добычу домой — она дегустировала прямо на месте преступления, не отходя от кассы, чтобы не делиться даже с собственным котом.
— М-м-м… — донеслось с улицы приглушенное бормотание. — Вот это джем… С кислинкой… Натуральный продукт…
Люба в темноте коридора улыбнулась. Улыбка вышла не доброй, но и не злой. Она была кармической. Так улыбается судьба, когда человек сам подписывает себе приговор.
Блюдо опустело за рекордные пять минут. Потом послышался быстрый топот, треск сучьев и удаляющееся тяжелое пыхтение. Валя уходила сытая, довольная и абсолютно уверенная в своей гениальности.
Люба подошла к окну и закрыла его на крепкую щеколду.
— Приятного аппетита, — шепнула она в бархатную темноту. — Ждем первого акта.
Деревня погрузилась в сон. Ночь выдалась на редкость тихой, безветренной. Полная луна висела над огородами, освещая крыши домов мертвенно-бледным светом. Слышно было только, как где-то далеко лениво брешет пес, да неутомимо стрекочут кузнечики в траве.
Идиллию нарушил звук, который сложно было классифицировать с первого раза.
Это было нечто среднее между трубным зовом слона, попавшего в капкан, и скрипом старой несмазанной телеги, которую пытаются сдвинуть с места рывком.
Звук доносился с участка Вали. Точнее, из стратегически важного строения в дальнем углу сада — деревянного домика с традиционным вырезанным сердечком на двери.
Домик этот был старой закалки, сколоченный еще покойным мужем Вали из звонкой, сухой сосновой доски. Он работал как идеальный резонатор, как дека огромной виолончели, усиливая любой шорох внутри многократно и отправляя его в полет над спящими садами.
— О-о-о-ой! — разнеслось над спящими грядками, отражаясь от стен соседних сараев.
Это был не стон боли. Нет, Люба не хотела вредить здоровью, она использовала только натуральные компоненты. Это был вопль крайнего, запредельного удивления организма, столкнувшегося с неизбежностью.
Валя, сидя в своем заточении, понимала, что звуки слишком громкие. Стыд жег ее сильнее, чем «тибетский сбор». Чтобы хоть как-то замаскировать характерные звуки, она начала их «опевать».
— И-и-эх! Мама родная! Да что ж это… О-хо-хо-нюшки! То не ве-е-етер ветку кло-о-онит!
Голос Вали взлетал в высокие регистры, срывался на глубокий баритон и снова уходил в ультразвук. В этих переливах слышалась вся гамма человеческих эмоций: от отрицания и гнева до торга и, наконец, бурного принятия. Особенно хорошо давалось принятие — громкое, протяжное, с богатым вибрато.
В соседнем доме зажегся желтый прямоугольник окна.
На крыльцо в одних семейных трусах и майке-алкоголичке выкатился дед Митрофан, щурясь спросонья. За ним, кутаясь в пуховую шаль, вышла его жена, баба Зина.
— Митя, это что? — испуганно спросила Зина, вглядываясь в темноту. — Волки, что ли, пришли? Или сирена воздушная сработала?
— Какая сирена, дура старая, — Митрофан прислушался, повернув ухо к источнику звука. — Это ж от Вальки идет. Из сада.
Из деревянной будки снова донеслась замысловатая рулада, переходящая в крещендо:
— А-а-а-а! Ух! Едрит твою налево! О-о-о-й, то не ве-е-ечер! Ой, да не ве-е-ечер!
— Ты глянь! — искренне восхитился Митрофан. — Поет! Ей-богу, поет баба! Ты слышишь, как тянет?
— И правда… — Зина приоткрыла рот, забыв про холод. — Вишь, как выводит? С душой. С надрывом. Так только от большой любви страдают. Или от великой тоски русской. Прямо сердце замирает, как будто душу наизнанку выворачивает.
— Или когда самогонки паленой дерябнут, — скептически заметил дед, почесывая живот.
— Да тьфу на тебя, старый циник! — махнула рукой Зина. — Слушай, как верха берет! Прям за живое цепляет. «О-о-о-й!». Это ж ля второй октавы, не меньше! Я в хоре в молодости пела, я в этом понимаю.
Валя в своем деревянном плену даже не подозревала, что у неё уже собралась благодарная аудитория. «Магия» трав действовала волнообразно, накатывая приливами вдохновения. Каждый новый спазм заставлял её издавать звуки, которые она сама от себя не ожидала, пытаясь заглушить бурление в животе громким вокалом.
— Ы-ы-ы-х! — мощно, гулко, как выстрел царь-пушки.
— Браво! — тихонько, но отчетливо хлопнул в ладоши кто-то с другой стороны улицы. Оказалось, проснулись уже и Никифоровы, и даже дачники из города вышли на балконы.
Вся улица, прильнув к заборам и открытым окнам, слушала этот импровизированный ночной концерт. Люди шептались, строили теории. Кто-то решил, что Валя тайно репетирует к празднику урожая и хочет всех удивить. Кто-то — что она вызывает духов предков. Но никто, абсолютно никто не спал. Это было слишком завораживающе.
Концерт продолжался до самого рассвета, то затихая, то вспыхивая с новой силой.
Утро выдалось солнечным и звенящим, словно вымытым до блеска. Птички робко чирикали, понимая, что их безнадежно переплюнули в вокальном мастерстве этой ночью.
Люба вышла на крыльцо с большой чашкой кофе, чувствуя себя режиссером, чья премьера прошла с оглушительным аншлагом. Она с нескрываемым интересом поглядывала на соседский забор, ожидая развязки.
Калитка у Вали жалобно скрипнула.
Соседка появилась на улице не сразу. Сначала показалась нога, которая неуверенно, словно пробуя лед, нащупала землю. Потом — вся фигура.
Валя изменилась. Это было заметно невооруженным глазом. Она осунулась и похудела за одну ночь на пару размеров. Лицо её было бледным, почти прозрачным, глаза глубоко ввалились, но в них светилась какая-то странная, потусторонняя мудрость человека, познавшего вечность. Она двигалась медленно, плавно, словно хрустальная ваза, боясь расплескать ту хрупкую легкость, что образовалась внутри.
Но уйти незамеченной и отлежаться ей не удалось.
У её забора уже стояла внушительная делегация. В центре, как монумент, возвышалась Зоя Игнатьевна, бессменная и энергичная заведующая местным клубом культуры. Рядом переминались с ноги на ногу дед Митрофан, баба Зина, семья Никифоровых и еще пара любопытных соседок с телефонами наготове.
Люба подошла ближе к забору, делая вид, что очень занята подвязыванием пионов. Ей было безумно интересно, как Валя будет выкручиваться из этой ситуации. Скажет правду — засмеют на всю оставшуюся жизнь. «Обосралась от ворованных пирожков» — такая слава в деревне живет веками, передается от поколения к поколению как легенда.
Валя увидела толпу и замерла. В её глазах мелькнула паника загнанного в угол зверя. Бежать было некуда. Ноги были ватными.
— Валентина! — торжественно, с придыханием произнесла Зоя Игнатьевна, широко раскинув руки, словно желая обнять весь мир. — Дорогая вы наша! Талант! Самородок! Скрытный вы наш бриллиант!
Валя икнула от неожиданности.
— А? — выдавила она слабым, надтреснутым голосом.
— Мы всё слышали! — восторженно вступила баба Зина, прижимая руки к груди. — Всю ночь не спали, наслаждались! Какая мощь! Какой диапазон! А экспрессия какая, бабоньки! Прям мурашки по коже бегали, когда вы то «Ой», то «Ух» выводили! Это что было? Авангард? Глубинный фольклор в современной обработке?
Валя растерянно моргала, пытаясь сфокусировать взгляд. Она медленно перевела глаза на Любу. Люба стояла, небрежно опершись на садовую тяпку, и улыбалась той самой, загадочной улыбкой Джоконды. В её взгляде ясно читалось: «Ну давай, Валюха. Расскажи им про пирожки. Расскажи про слабительное. Давай посмеемся вместе».
Валя поняла: это цугцванг. Любое движение ведет к поражению. Признание равносильно социальной смерти.
Она судорожно выпрямила спину. Благо, осанка теперь держалась сама собой — лишнего веса поубавилось, и внутри была звенящая пустота.
— Да… — голос её дрогнул, но тут же окреп, наливаясь решимостью отчаяния. — Это я… вокалом занялась. Дыхательная гимнастика по древней системе йогов. Ночные бдения для открытия чакры горла и очищения ауры звуком. Для диафрагмы очень полезно, говорят.
— Я же говорила! — восторженно взвизгнула Зоя Игнатьевна, торжествующе глядя на скептика Митрофана. — Диафрагма! Вот откуда такая невероятная сила звука! Я сразу поняла — школа!
— Гениально! — Заведующая клубом решительно шагнула вперед и крепко схватила Валю за холодную, вялую руку. — Значит так, Валентина. Это судьба. Завтра у нас смотр районной самодеятельности. Приезжает строгая комиссия из самой области. У нас катастрофический недобор в финальном блоке, петь некому, одни частушки. Вы — наш козырь.
— К-кто? — Валя пошатнулась, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Козырь! Секретное оружие! Финальный номер! Будете петь вот это… ваше ночное. Этно-фьюжн. А капелла. Без музыки, только голос и душа. Чтобы, знаете, проняло комиссию так же, как нас вчера! До слез!
— Я?! — У Вали подкосились колени, и она схватилась за забор, чтобы не упасть. — Зоя Игнатьевна, да я же… я же без подготовки… я не смогу… у меня репертуара нет…
— Никаких «но»! — жестко отрезала заведующая, в которой проснулся диктатор от искусства. — Вся деревня ждет. Вы не имеете права зарывать такой божий дар в землю… то есть, в кабинку. Завтра в шесть вечера. Жду в клубе на генеральную репетицию. Костюм подберем из фонда, кокошник найдем.
Делегация, возбужденно гудя и обсуждая детали будущего триумфа, двинулась дальше по улице. Они уже видели кубки и грамоты, которые принесет деревне этот новый талант.
Валя осталась стоять у калитки в полном одиночестве. Она выглядела как человек, которого только что приговорили к расстрелу через повешение, но при этом поздравили с повышением по службе.
Она медленно, со скрипом в шее, повернула голову к соседскому забору.
Люба невозмутимо отщипнула сухой листок с пиона, сдула с него пылинку.
— Ну что, звезда, — ласково, почти по-матерински сказала она. — Поздравляю с головокружительным началом карьеры.
Валя сглотнула тяжелый ком в горле. В её глазах плескался первобытный ужас.
— Люба… — прошептала она одними губами. — Любка, что мне делать? Я ж петь не умею. Я ж… у меня ж медведь на ухе не просто наступил, он там перезимовал и потомство вывел! Они ж меня со сцены помидорами закидают! Это ж позор на весь район будет!
— Не дрейфь, соседка, — Люба перегнулась через штакетник. Голос её стал заговорщическим, деловым. — Продюсер тебе нужен грамотный. Технический директор. Я возьмусь.
— Ты? — Валя смотрела на неё с надеждой утопающего, видящего спасательный круг, пусть и с шипами.
— Я. Если голоса не хватит — заходи перед концертом. Я тебе еще тех, особенных пирожков дам. С секретным ингредиентом.
Валя отшатнулась, прижав руки к пустому животу, словно защищаясь от удара.
— Нет! Ни за что!
— Да ты не бойся, дурочка, — успокоила её Люба, поправляя выбившуюся прядь волос. — Я дозировку скорректирую. Точно рассчитаем. Возьмешь такую высокую ноту в финале, что стекла в клубе задрожат и лопнут. Комиссия рыдать будет от восторга и катарсиса. Главное — тайминг рассчитать. Прям перед выходом съешь — и на сцене как раз приход случится. Эмоция будет — настоящая, живая, неподдельная! Станиславский бы поверил и прослезился.
Валя смотрела на соседку долгим, сложным взглядом. В нем смешались страх, уважение, ненависть и неизбежность судьбы. Она поняла одну простую истину: эпоха бесплатной выпечки и вольготной жизни закончилась навсегда. Началась суровая эпоха шоу-бизнеса и жестких контрактов.
— А… с чем пирожки будут? — обреченно спросила она, понимая, что торг здесь неуместен.
— С курагой, — лучезарно улыбнулась Люба. — Для закрепления успеха. И цвет красивый, солнечный.
Валя поплелась в дом, уже мысленно примеряя кокошник и разучивая дыхательную гимнастику, чтобы хоть как-то пережить завтрашний день. А Люба, напевая под нос веселый и бодрый мотивчик, пошла в дом замешивать новое тесто.
В конце концов, настоящее искусство требует жертв. А хорошие соседи требуют правильного, систематического воспитания. Теперь в этой деревне будет и порядок, и культура.
