— Генетика, Галочка, исключительно порода и ледяная вода по утрам творят настоящие чудеса.
Инга Валерьевна, картинно изогнув бровь, похлопала себя по идеально гладкой, словно фарфоровой щеке.
— Никакой химии я не признаю, даже кремами магазинными не пользуюсь, только оливковое масло первого отжима. А ты все мажешься этими своими составами из дешевых баночек? Зря, кожа должна дышать, а не задыхаться под слоем нефтепродуктов.
Галина тяжело вздохнула, сметая крошки со стола и стараясь не смотреть на сияющую родственницу. Ей было пятьдесят два, и выглядела она на свои честные пятьдесят два года, заработанные трудом и заботами. Сватья же, разменявшая седьмой десяток, выглядела как музейный экспонат и утверждала, что ей тридцать пять, просто паспортный стол допустил чудовищную ошибку.
Инга Валерьевна любила повторять эту историю про ошибку паспортистки, каждый раз добавляя новые драматические подробности.
— Посмотри на мой профиль, — Инга повернула голову к свету, демонстрируя точеный, чуть вздернутый носик, которому позавидовала бы юная девушка. — Это природа, у нас в роду у всех такие носы, аристократические, тонкая кость. А у тебя, прости за прямоту, обычная картошечка, но это ничего, многим мужчинам нравится деревенская простота.
Галина сжала губку для посуды так, что вода брызнула на фартук, но смолчала.
Вода с шумом уходила в слив раковины, заглушая желание ответить что-нибудь резкое и окончательно испортить вечер.
— Инга, у нас баня готова, — в кухню заглянул Олег, вытирая руки полотенцем. — Вы же хотели устроить себе «полный детокс»?
— О, великолепно, я как раз настроилась! — Инга Валерьевна всплеснула руками, и браслеты на ее запястьях мелодично звякнули. — Галочка, идем скорее, я научу тебя правильно париться, это целая наука. А то ты наверняка сидишь там просто так, нагреваешься, как квашня, и только вред сосудам наносишь, а кожу надо шокировать, чтобы она была в тонусе.
Галина совершенно не хотела в баню, она мечтала о мягком диване и глупом сериале.
Ей хотелось забыть о том, что существует эта идеальная женщина, мать зятя, которая приехала «погостить на выходные» и уже третьи сутки учила их правильно дышать, есть и жить.
Но отказать было нельзя, потому что Инга Валерьевна не принимала отказов — она их просто не слышала или считала кокетством.
— Идем-идем, нельзя терять ни минуты драгоценного пара, — скомандовала сватья, подхватывая свой необъятный косметический кофр, похожий на чемодан фокусника. — Я взяла свои эфирные масла, только натуральное, никакой аптечной синтетики.
В предбаннике Инга долго и тщательно готовилась, превращая раздевание в священнодействие.
Она разложила на лавке целый арсенал: щетки из кактуса, какие-то скребки из рога буйвола, баночки без этикеток с мутным содержимым.
— Смотри и учись, Галочка, пока я жива и могу передать тебе сакральные знания. — назидательно сказала она, обматываясь простыней так туго, что стала похожа на античную статую. — Главное в бане — это лицо, его нельзя перегревать, но и прятать нельзя, оно должно впитывать благость.
Галина молча надела старую войлочную шапку, чувствуя себя неуклюжим гномом рядом с эльфийской принцессой.
— Ужас какой, — поморщилась Инга, глядя на ее головной убор. — Шапка старая, колючая, наверняка там живут пылевые клещи. У меня вот — специальный тюрбан из бамбукового волокна, заказала у монахов в горах, они его вручную ткали.
Они вошли в парную, и жар ударил плотной, густой волной, от которой сразу перехватило дыхание.
Олег расстарался на совесть — нагнал температуру под девяносто, печь гудела, камни в каменке светились темным жаром.
— Слабовато для профессионалов, — заявила Инга, усаживаясь на верхний полок с видом королевы на троне. — Но для начала сойдет, поддай-ка, милая, только не на камни, а на стены, пар должен быть мягким и обволакивающим.
Галина плеснула воды, и парная наполнилась шипением, словно сотня рассерженных змей проснулась в углу.
Влажное горячее облако поднялось к потолку, окутывая фигуры женщин, делая очертания размытыми.
— Вот так, — Инга закрыла глаза и приняла позу лотоса, хотя простыня мешала ей согнуть колени. — Дыши глубже, чувствуешь, как выходят городские токсины? Вся твоя усталость, вся твоя серость покидает тело через поры.
Галина чувствовала только, как пот течет по спине ручьями, а сердце начинает стучать где-то в горле.
Дышать было тяжело, горячий воздух обжигал ноздри.
— Инга, может, пониже сядешь? — спросила она, вытирая лицо ладонью. — Там очень жарко, с непривычки может стать дурно.
— Жар костей не ломит, а только закаляет дух. — отрезала сватья, даже не открыв глаз. — Я в свои шестьдесят… то есть, в свои биологические тридцать, выдерживаю нагрузки, как подготовленный космонавт. Организм у меня чистый, незашлакованный, не то что у некоторых, кто ест все подряд.
Она начала делать странные движения лицом — вытягивала губы трубочкой, таращила глаза, двигала челюстью влево и вправо.
— Фейсбилдинг, — пояснила она сквозь зубы, не прекращая гримасничать. — Гимнастика для мышц, поэтому у меня ни одной морщины и овал четкий. А ты сидишь с каменным лицом, мышцы атрофируются, вот у тебя и брыли висят до плеч.
Галине стало обидно до слез, горячий комок подступил к горлу.
Она опустила голову, разглядывая щели в деревянном настиле, чтобы скрыть влагу в глазах, которая смешалась с потом.
— Еще поддай, мало пара! — скомандовала Инга голосом генерала.
Галина плеснула еще, потом еще ковш, и температура поползла вверх, заставляя уши закладывать от давления.
Инга Валерьевна сидела наверху, гордо выпрямив спину, и продолжала вещать сквозь шум в голове:
— Главное — это железная дисциплина и любовь к себе. Я каждое утро по сорок минут делаю массаж ложками, обязательно серебряными, фамильными. У меня кожа, как у младенца, никаких носогубок, все свое, родное, природой данное.
Вдруг уверенный голос сватьи дрогнул, сбился на какой-то странный хрип.
— Ой, — сказала она растерянно. — Что-то… как-то душно стало.
— Спускайся немедленно, — буркнула Галина, встревожившись.
— Нет! Я должна пропотеть до конца, это выход глубинных шлаков.
Инга провела рукой по лбу, стирая пот, потом резко провела ладонью по щеке и носу.
И тут произошло странное, пугающее событие.
Лицо Инги Валерьевны начало меняться, словно восковая картина, которую поднесли слишком близко к открытому огню. Сначала поплыла левая бровь — она медленно, но уверенно поползла к виску, оставляя за собой темный развод краски.
Галина моргнула, пытаясь смахнуть пот с ресниц, думая, что ей показалось от жары.
— Галя, почему ты так смотришь на меня? — голос Инги стал визгливым, полным паники. — Что у меня с лицом, я сильно покраснела? Это нормально, это просто активный прилив крови к капиллярам!
Она снова провела ладонью по лицу, теперь уже энергичнее, пытаясь привести себя в чувство.
И в этот момент случилось непоправимое, разрушившее весь миф о вечной молодости.
Изящный, точеный, «аристократический» нос сдвинулся влево и пополз вниз, обнажая под собой что-то курносое и широкое.
Галина замерла с ковшом в руке, не в силах отвести взгляд от этой сюрреалистичной картины.
Зрелище было завораживающим и жутким одновременно, словно в фантастическом фильме, где с пришельца сползает человеческая маскировка.
Вместе с носом поплыл подбородок — острый, четкий овал лица вдруг оплыл, превращаясь в мягкий второй подбородок, который, как оказалось, был туго подклеен специальными прозрачными лентами.
— Инга… — прошептала Галина, чувствуя холодок по спине, несмотря на жару. — У тебя… нос.
— Что нос? — рявкнула сватья, но в глазах ее мелькнул ужас. — Блестит?
Она схватила полотенце и с силой вытерла лицо, надеясь стереть пот.
В полотенце остался нос.
Точнее, сложная липкая конструкция из гуммоза — театрального воска, тонального крема и закрепителя.
Инга Валерьевна застыла, глядя на полотенце, потом медленно перевела взгляд на Галину.
На верхней полке теперь сидела совершенно обычная, даже уставшая пожилая женщина. Без бровей, которые просто смылись, с широким мясистым носом «картошкой», с глубокими носогубными складками и обвисшим овалом лица.
От надменной «фарфоровой куклы» остались только испуганные, растерянные глаза.
В парилке было слышно только тяжелое дыхание и шипение воды в баке.
— Это… это лечебная маска такая! — взвизгнула Инга, пытаясь прикрыть лицо руками. — Глина! Специальная японская глина, она застывает коркой и снимается слепком!
— Инга, прекрати, — спокойно сказала Галина. — Ты нос в полотенце забыла.
Сватья судорожно ощупала лицо и наткнулась пальцами на свою настоящую, мягкую картошку.
Ее плечи поникли, вся спесь, все величие, вся «порода» стекли вместе с потом и театральным гримом на деревянный пол.
— Тебе нельзя никому говорить, умоляю, — прошипела она, но в голосе уже не было стали, только животный страх. — Слышишь? Олег не должен знать, сын не знает! Никто не знает, я встаю в пять утра, запираюсь в ванной, чтобы наклеить и нарисовать все это!
Галина смотрела на нее и вдруг почувствовала невероятную легкость в душе.
Ей стало не жарко, ей стало хорошо и спокойно.
Весь этот груз собственной неполноценности, который она таскала на плечах все выходные, исчез без следа. Перед ней сидела не богиня, а уставшая, глубоко закомплексованная тетка, которая тратила часы своей жизни на то, чтобы лепить из себя другого человека.
— Зачем такие мучения? — просто спросила Галина, не чувствуя злорадства.
— Чтобы любили! — выкрикнула Инга, и по ее лицу потекли настоящие слезы. — Чтобы не быть старой клячей, на которую никто не смотрит. Чтобы быть конкурентной, ты не понимаешь! Сейчас культ молодости, если ты выглядишь на свои шестьдесят — ты списанный материал, ты мусор!
Она заплакала навзрыд, размазывая остатки «лица» и превращаясь в заплаканного ребенка.
Галина поднялась, набрала в таз прохладной воды из бочки.
— Спускайся давай, — сказала она мягко. — Умоешься по-человечески.
На этот раз Инга послушалась беспрекословно, она слезла с полка, сгорбленная, маленькая и жалкая.
Галина протянула ей ковш с чистой водой.
— Смывай все, до конца смывай, хватит цирка.
Инга терла лицо яростно, с ненавистью к самой себе, сдирая остатки липкой ленты. Отлетали полоски тейпов, смывались слои корректора, которым она рисовала несуществующие скулы.
Через минуту перед Галиной стояла просто Инга — сватья, бабушка ее внуков. Обычная женщина с сеткой морщин вокруг глаз и пигментным пятнышком на лбу.
— Ну вот, — сказала Галина, оглядев ее. — Нормальный человек, живой, теплый.
— Страшилище, — всхлипнула Инга, закрывая лицо ладонями.
— Глупости не говори, у тебя глаза красивые, цвет такой… насыщенный ореховый. Я раньше за этим штукатурным слоем и не замечала, какие они у тебя глубокие.
Инга шмыгнула своим настоящим носом, который покраснел от слез.
— Ты Олегу расскажешь? И сыну моему расскажешь, чтобы посмеяться?
Галина посмотрела на нее долго, изучающе, понимая, что в ее руках сейчас огромная власть.
Она могла бы уничтожить сватью одной фразой за ужином, могла бы отомстить за все унижения, за «квашню», за «породу», за упреки в лени и неряшливости.
— Знаешь что, Инга, — сказала Галина твердо. — Иди в душ, смой этот воск. А потом пошли чай пить с травами и медом.
— А нос? — тихо спросила Инга.
— А нос оставь в покое, он у тебя нормально дышит, не заложен?
— Нормально…
— Ну и слава богу, картошкой он, видите ли. Нормальный русский нос, у меня такой же, и ничего, живем.
Они вышли в предбанник, где было прохладно и пахло деревом. Инга пряталась за простыней, боясь взглянуть в зеркало.
— Я не выйду к мужчинам в таком виде, — прошептала она в ужасе. — Скажи, что мне плохо стало, давление скакнуло, пусть скорую не вызывают.
— Выйдешь, — сказала Галина тоном, не терпящим возражений. — И сядешь за стол как человек. И поешь нормально, а не этот свой одинокий лист салата. И если кто-то хоть слово скажет кривое — будет иметь дело лично со мной.
Инга посмотрела на нее с удивлением и впервые за три дня — с искренним уважением.
Когда они вернулись в дом, распаренные, красные после бани, Олег уже накрыл на стол.
— О, легкий пар, дамы! — воскликнул он радостно. — Ну как, Инга Валерьевна, научили нашу Галю уму-разуму и секретам красоты?
Инга замерла на пороге, вцепившись в косяк двери. Она была без грима, совсем — чистое, умытое лицо пожилой женщины с мокрыми волосами.
Олег осекся на полуслове, он, кажется, даже не сразу узнал нарядную сватью в этой женщине.
— Что-то случилось? — насторожился он, глядя на жену.
— Случилось, — громко и весело сказала Галина, выдвигая стул для гостьи. — Мы решили, что хватит этой ерундой заниматься и морить себя голодом. Садись, Инга. Олег, налей ей чаю покрепче и сделай тот большой бутерброд с маслом и сыром.
Инга робко села на краешек стула, вжала голову в плечи, ожидая насмешек, вопросов или недоумения.
Но Олег просто подвинул ей чашку с ароматным чаем.
— С маслом — это правильно, — одобрил он, ничем не выдав удивления. — А то вы совсем себя заморили этими модными диетами, в бане силы нужны, там организм работает.
Инга взяла бутерброд дрожащей рукой, откусила маленький кусочек, потом побольше.
Она жевала, и по ее лицу — настоящему, живому лицу — расплывалось странное выражение невероятного облегчения.
— Вкусно, — тихо сказала она, прикрыв глаза.
— Еще бы, — хмыкнула Галина, намазывая себе хлеб вареньем. — Хлеб свежий, бородинский, сама покупала.
Инга Валерьевна посмотрела на сватью долгим взглядом, потом на свой «аристократический» нос в отражении темного кухонного окна, который больше не был идеальным, но был своим.
— Галя, — сказала она вдруг совсем другим, простым голосом. — А у тебя хороший питательный крем для рук есть? А то от этого оливкового масла у меня вся кожа шелушится и чешется, сил уже нет терпеть эту натуральность.
Галина улыбнулась, не злорадно, а просто спокойно и тепло.
— Найдем, — сказала она, подливая ей чаю. — У меня обычный, ромашковый, в тюбике, но помогает отлично, лучше всякого люкса.
Вечер прошел на удивление спокойно и душевно.
Никто не говорил о фейсбилдинге, токсинах, породе и высоких материях. Говорили о рассаде помидоров, о том, как растут внуки, и о том, что крышу на веранде надо бы подлатать к осени.
Инга Валерьевна больше не сияла, как начищенный медный таз, она выглядела обычной уставшая бабушкой, приехавшей в гости.
Но когда она искренне смеялась над шуткой Олега, густые морщинки вокруг её глаз собирались в веселые лучики, и она казалась гораздо красивее и приятнее той безжизненной фарфоровой куклы, что приехала к ним три дня назад.
Утром Галина нашла в мусорном ведре банку с театральным воском и смятый моток специальных подтягивающих тейпов.
Она ничего не сказала и не стала разглядывать улики. Просто завязала пакет тугим узлом и вынесла его на улицу, к большим мусорным бакам.
Вернувшись на кухню, она увидела Ингу, которая сидела на веранде и с наслаждением мазала руки дешевым ромашковым кремом.
— Доброе утро, — сказала Инга, улыбаясь одними глазами. — Слушай, Галь… А научи меня нормальные блины печь, а? Мои-то, эти полезные на рисовой муке без сахара, есть невозможно, картон картоном, только перевожу продукты.
— Научу, — кивнула Галина, наливая себе кофе и чувствуя прилив бодрости. — Это дело нехитрое, главное — сковородку хорошо прогреть и масла не жалеть.
Она села напротив сватьи, подставила лицо ласковому утреннему солнцу и впервые за долгое время почувствовала себя абсолютно, непоколебимо красивой без всяких ухищрений. Просто потому, что ей нечего было скрывать, нечего бояться отклеить и некого больше изображать.
