— Марина, ты опять стираешь цветное на сорока градусах? Это же медленное убийство ткани, посмотри на ворсинки.
Голос Галины Петровны доносился из ванной, перекрывая шум льющейся воды и жужжание вытяжки. Я аккуратно положила вилку на край тарелки, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Аппетит пропал мгновенно, словно кто-то невидимый выключил рубильник моего голода.
— Мама, мы же просили тебя сто раз, — Сергей, мой муж, даже не оторвался от экрана смартфона, листая ленту новостей. — Не надо там ничего проверять, это наша ванная и наши вещи.
— Я не проверяю, я спасаю ваше имущество! — дверь ванной распахнулась с театральным скрипом.
На пороге стояла она, торжествующая и неумолимая, как стихийное бедствие средней полосы. В руках свекровь брезгливо, двумя пальцами, держала мои черные кружевные трусики. Она смотрела на них так, словно это была дохлая крыса или кусок радиоактивного отхода.
Свекровь любила рыться в моем грязном белье.
Это была не метафора и не преувеличение, это была ее страсть, ее хобби, ее жизненная миссия. Галина Петровна считала своим долгом знать каждый сантиметр нашей изнанки.
— Чистая синтетика, — выплюнула она приговор, потрясая кружевом перед носом сына. — Марина, у тебя же будет страшное раздражение, а потом вы удивляетесь, почему детей нет. Все от синтетики, создается парниковый эффект, и организм блокирует репродукцию.
Она швырнула белье обратно в корзину, но крышку демонстративно не закрыла. Тяжелый, сладковатый аромат ее дешевого лака для волос уже начал вытеснять мой любимый запах кондиционера с нотками жасмина.
— Галина Петровна, — я старалась говорить ровно, глядя ей прямо в переносицу. — Это мое белье и моя корзина, пожалуйста, закройте дверь и вернитесь к столу.
— Ой, какие мы нежные стали, слова не скажи, — фыркнула она, вытирая руки о свое вафельное полотенце, которое всегда приносила с собой. — Я же как лучше хочу, у Сережи вон носки непарные лежат уже неделю. Кто их разбирать будет, Пушкин или святой дух?
Она прошла на кухню, по-хозяйски отодвинула стул и села на мое место. Это началось три месяца назад, когда она решила, что нам «тяжело справляться с бытом», и ввела традицию воскресных визитов. Я готовила обед, стараясь угодить, а она в это время проводила жесткий «аудит».
Начиналось все невинно: «поправила полотенца», «переставила шампуни по росту», «протерла зеркало». Теперь это превратилось в полноценный досмотр с пристрастием и комментариями. Моя ванная комната, мое единственное убежище, где я могла закрыться на замок и выдохнуть, превратилась в проходной двор.
Я чувствовала себя голой и беззащитной, даже когда была одета в самый глухой шерстяной свитер.
— Мам, давай чаю попьем, котлеты остывают, — Сергей наконец отложил телефон, заметив мое состояние. — Марин, сделай нам чайку, пожалуйста.
Я встала, чувствуя, как дрожат колени от напряжения. Внутри меня разгорался пожар, но внешне я оставалась спокойной глыбой льда.
— Конечно, — сказала я, доставая чашки. — Вам с бергамотом или зеленый?
— С ромашкой, — отрезала Галина Петровна, подвигая к себе тарелку с котлетами. — Мне нужно успокоить нервы после того кошмара, что я увидела в вашей корзине.
Неделя прошла в липком, тягучем напряжении, которое можно было резать ножом. Я ловила себя на том, что сортирую белье не по цвету, а по степени «приличности», словно готовлюсь к таможенному досмотру на границе строгого режима.
Старые, удобные хлопковые футболки я прятала на самое дно, надеясь, что она не будет копать так глубоко. Красивое, но «синтетическое» белье я в панике запихивала в наволочки или карманы халатов. Я медленно, но верно сходила с ума в собственном доме.
— Сереж, это ненормально, мы живем как в казарме, — говорила я вечером, когда мы лежали в темноте. — Она перебирает наши трусы, буквально нюхает нашу жизнь.
— Марин, ну она пожилой человек, у нее свои причуды и страхи, — Сергей вздохнул, обнимая меня. — Она же не крадет их, она просто… заботится, как умеет, у нее такой язык любви.
— Это не забота, Сережа, это тотальный контроль. Она метит территорию, показывая, кто здесь главная самка.
— Не преувеличивай, пожалуйста. Просто скажи ей твердо «нет», она поймет.
— Я говорила, и ты слышал, что из этого вышло.
— Ну, скажи еще раз, или давай я попробую поговорить с ней мягко. Или замок повесь на корзину, в конце концов.
Замок на плетеной корзине для белья? Я представила эту абсурдную картину: я стою с ключом у корзины, как тюремный надзиратель, а свекровь требует допуск.
В среду я вернулась домой пораньше, отменив встречу с подругой. Дверь была открыта, хотя мы всегда запирали на два оборота. У Галины Петровны были свои ключи — «на случай пожара, потопа или если вам станет плохо».
Я вошла тихо, стараясь не стучать каблуками по ламинату. Из ванной доносилось странное шуршание и тихое бормотание. Я подошла к двери, которая была приоткрыта на пару сантиметров.
Галина Петровна сидела на бортике ванны, как на троне. Перед ней на стиральной машине были разложены аккуратные кучки нашего белья. Кучка Сергея: белые носки, черные носки, футболки, свернутые в трубочки. Моя кучка: бюстгальтеры, колготки, домашние шорты.
Она нюхала их.
Я не шучу и не утрирую. Она подносила футболку Сергея к лицу, шумно втягивала воздух, удовлетворенно кивала и клала в стопку «в стирку». Потом брала мою блузку, морщилась, словно от запаха тухлой рыбы, и откладывала в сторону «перестирать вручную».
Меня затошнило физически, к горлу подкатил горячий ком. Это было не просто вторжение в личное пространство. Это было осквернение моего дома, моих запахов и моей интимной жизни.
Все это пропускалось через ее пристрастный фильтр, она решала, чем нам пахнуть и как жить. Я развернулась на пятках и вышла из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь. Спустилась на улицу, села на холодную лавочку у подъезда, чувствуя, как меня начинает трясти мелкая дрожь.
Мне нужно было не просто сказать «нет», слова для нее — пустой звук, шум осеннего ветра. Она «Прагматик», она считает, что ее логика — единственно верная инстанция в этом мире хаоса. «Грязно — надо постирать», «Пахнет не так — надо исправить», «Невестка не справляется — надо помочь».
Мне нужен был жест, действие. Что-то такое, что пробьет ее толстую броню самоуверенности и безнаказанности. Что-то понятное на уровне безусловных рефлексов, на уровне животного страха.
Я достала телефон и открыла карту города. Ближайший магазин приколов и розыгрышей был всего в двух кварталах отсюда. Идея пришла мгновенно, злая, веселая и, как ни странно, очень логичная.
Если она так любит совать свой нос туда, где темно и скрыто от глаз… Пусть найдет там то, что обычно живет в самой густой темноте.
Магазин назывался «Веселый Роджер» и пах резиной, дешевым пластиком и китайской краской.
— Чем могу помочь, девушка? — парень за прилавком, с пирсингом в брови и татуировкой на шее, лениво жевал жвачку.
— Мне нужен паук, самый страшный, какой у вас есть.
— Какой именно? Резиновый, мохнатый, на пружине, светящийся в темноте?
— Максимально реалистичный, чтобы от одного вида сердце останавливалось. Такой, чтобы при виде него хотелось вызвать экзорциста и сжечь дом, а не просто визжать.
Парень оживился, выплюнул жвачку в урну. Он нырнул под прилавок и, повозившись, достал черную коробку.
— Вот, тарантул «Голиаф», наша гордость, премиум серия для особых случаев. Искусственный мех высшего качества, натуральный вес, лапки на шарнирах дрожат от малейшего прикосновения. Если нажать на брюшко — издает тихий, мерзкий шипящий звук.
Я взяла «Голиафа» в руки, преодолевая брезгливость. Он был ужасен и великолепен одновременно. Черный, мохнатый, с бусинками глаз, которые злобно блестели в свете ламп. На ощупь он был теплым и неприятно мягким, как живое существо.
— Идеально, — сказала я, чувствуя, как губы растягиваются в хищной улыбке. — Беру не раздумывая.
— Кого пугать будете, бывшего парня? — ухмыльнулся продавец, пробивая чек.
— Ревизора, — коротко ответила я, пряча коробку в сумку.
Дома я провела генеральную репетицию, когда Галина Петровна наконец ушла. Я взяла свой старый бюстгальтер с плотной чашкой, который уже собиралась выбросить. Размер позволял спрятать там небольшого хомяка, не то что моего нового друга.
Я аккуратно вложила «Голиафа» внутрь левой чашечки, расправив мохнатые лапы. Расправила черное кружево сверху, маскируя ловушку. Сверху он был абсолютно не виден, просто белье.
Но стоило чуть сжать чашку — как обычно делают женщины, проверяя форму или наличие косточек — и мохнатые лапы должны были коснуться пальцев. А если нажать посильнее, сработает звуковой механизм.
Я положила «заряженный» бюстгальтер в корзину, но не на самый верх. Я спрятала его чуть глубже, под пару футболок Сергея, создавая иллюзию небрежности. Чтобы до него добраться, нужно было именно рыться, копаться в чужом белье.
Я знала, что она не удержится, это было выше ее сил. Она никогда не удерживалась от соблазна навести свой порядок.
Воскресенье наступило неотвратимо, как визит к стоматологу или налоговая проверка. Галина Петровна пришла с кастрюлей.
— Марина, ты похудела, смотреть страшно, — это было не комплимент, а диагноз. — Кожа серая, круги под глазами, витаминов не хватает. Я вот принесла домашних котлет на пару, диетических, сама крутила фарш.
— Спасибо, Галина Петровна, очень мило с вашей стороны.
Обед проходил по обычному, изматывающему сценарию. Она рассказывала про дачу, про соседей-алкоголиков, про то, как сильно подорожала гречка. Сергей кивал и ел котлеты, стараясь не смотреть мне в глаза. Я считала минуты, глядя на часы.
Запах паровых котлет заполнил кухню, он был пресным и навязчивым. Он въедался в шторы, в скатерть, в мои волосы.
— Кстати, Сережа, — она вытерла губы салфеткой, откладывая вилку. — Я там видела у тебя пятно на джинсах, на самом видном месте. Траву сложно отстирать современными порошками. Надеюсь, Марина знает, что нужно сначала замочить в крепком солевом растворе?
Она посмотрела на меня своим фирменным взглядом-рентгеном.
— Я прекрасно знаю, как стирать джинсы, — сказала я, отрезая кусок котлеты, который не лез в горло.
— Ну-ну, свежо предание. В прошлый раз ты безнадежно испортила его рубашку, воротничок посерел.
— Это было освещение такое в прихожей.
— Освещение… конечно, всегда виновато освещение, — она закатила глаза. — Ладно, пойду руки сполосну и нос попудрю. Что-то жирноваты котлеты получились, руки липнут.
Мое сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.
— Полотенце свежее я повесила, зеленое, — сказала я. Голос предательски дрогнул, но она, к счастью, не заметила.
Она встала, поправила юбку и направилась в коридор. Я посмотрела на Сергея, который спокойно доедал третью котлету. Он не знал о моем плане. Никто в этом мире не знал, кроме меня и парня с пирсингом.
Я специально оставила в бюстгальтере сюрприз из магазина приколов.
Мы слышали, как щелкнул выключатель в ванной комнате. Как зашумела вода в кране. Потом вода выключилась, и наступила пауза.
Секунда. Две. Три.
Сейчас она вытирает руки моим свежим полотенцем. Сейчас ее взгляд падает на приоткрытую крышку корзины. Она не может пройти мимо, это физически невозможно для нее.
Она открывает плетеную крышку. Видит сверху футболку Сергея. Откладывает ее в сторону, цокая языком.
Видит мое черное кружево, выглядывающее из глубины. Ее любимая мишень для критики. «Развратное и дешевое», как она говорила.
Она берет его в руки. Привычно щупает чашечку, проверяя качество поролона. Пальцы проваливаются в податливое, мягкое.
И чувствуют густой мех. И легкое шевеление шарнирных лап.
Звук, который раздался из ванной, не был похож на человеческий голос. Это был не визг и не крик. Это был вой сирены гражданской обороны, смешанный с ревом раненого зверя.
Ее крик, наверное, слышал весь многоквартирный дом. Соседи сверху наверняка решили, что нас убивают, а собака за стеной зашлась в истеричном лае.
Потом был грохот, страшный и гулкий. Глухой удар грузного тела о кафельный пол.
— Мама! — Сергей подскочил на стуле так, словно его ударило током в двести двадцать вольт. Стул с грохотом опрокинулся назад.
Мы рванули в ванную, сбивая коврики в коридоре. Картина, представшая перед нами, была эпической и пугающей.
Галина Петровна сидела на полу, вжавшись спиной в стиральную машину. Ее ноги были раскинуты, юбка задралась до колен. Глаза были размером с чайные блюдца, рот открыт в беззвучном крике ужаса.
Рядом, на пушистом коврике, валялся мой черный бюстгальтер. А из него, гордо растопырив мохнатые лапы, наполовину вылез «Голиаф». От удара об пол механизм сработал, и паук тихо, зловеще шипел в тишине ванной.
— Там… там… — она тыкала трясущимся пальцем в сторону белья, не в силах вымолвить слово. — Там гнездо! Они там живут!
Лицо у нее было белое, как та самая накрахмаленная простыня, которую она учила меня кипятить часами.
— Господи, мама! — Сергей бросился к ней, хватая за руки. — Что случилось? Сердце? Давление?
— Паук! — взвизгнула она, отпихиваясь ногами от коврика, пытаясь уползти подальше. — Огромный! Я взяла лифчик, а он… он там сидел! Он теплый! Он живой!
Я подошла к коврику, стараясь не улыбаться. Спокойно наклонилась и взяла паука в руки. Нажала на кнопку на брюшке, выключая мерзкое шипение.
— А, это Гоша, — сказала я совершенно обыденным, скучным тоном.
Галина Петровна перестала дышать, глядя на меня. Сергей уставился на жену как на буйнопомешанную.
— К-кто? — прохрипела свекровь, хватаясь за сердце.
— Гоша. Мой домашний тарантул. Я читала в научном журнале, что шерсть особых пауков отлично отпугивает моль и бельевых клещей. Экологически чистый способ, никакой химии, никакой лаванды. Просто кладешь паука в белье, и все насекомые разбегаются в ужасе.
Я нежно погладила искусственный мех пальцем, демонстрируя любовь к питомцу.
— Он не кусается, почти никогда. Только если почувствует чужой, незнакомый запах или агрессию. Он очень территориальный мальчик, признает только меня и Сережу.
Я повернулась к мужу и едва заметно подмигнула. Сергей моргнул, потом еще раз. Он начал понимать, что происходит. Уголки его губ дернулись в попытке сдержать нервный смех.
— Марин… — начал он, кашлянув в кулак. — Ты забыла предупредить маму про Гошу, совсем из головы вылетело.
— Ой, точно, прости меня. Извините, Галина Петровна, я виновата. Я думала, вы знаете элементарное правило этикета: нельзя трогать чужое грязное белье. Гоша очень нервничает и злится, когда его тревожат незнакомцы в его домике.
Свекровь медленно, опираясь на руку сына, поднялась с холодного пола. Она не сводила расширенных от ужаса глаз с паука в моей руке.
— Вы… вы завели тарантула… в корзине для белья? — ее голос дрожал от негодования, смешанного с паникой. — В грязном белье? Вы в своем уме?
— Ну, ему там уютно и спокойно. Темно, мягко, никто не беспокоит. И пахнет нами, родными людьми. Он любит запах хозяев, это его успокаивает.
Она нервно отряхнула юбку, поправила сбившуюся прическу. Ее лицо пошло красными пятнами гнева.
— Ноги моей больше не будет в этом… зоопарке! — выпалила она, пятясь к двери. — Это полная антисанитария! Безумие! Я к вам с душой, с котлетами, с заботой, а у вас… пауки в трусах живут!
Она вылетела из ванной быстрее, чем пробка вылетает из бутылки теплого шампанского. Через минуту хлопнула входная дверь, так что задрожали стены.
Мы остались стоять в ванной втроем: я, Сергей и Гоша. Сергей посмотрел на меня долгим взглядом. Потом на паука. Потом снова на меня.
— Это из того магазина, «Веселый Роджер»? — спросил он тихо.
— Ага. Три тысячи рублей по акции. Дороговато для игрушки, но терапевтический эффект того стоит.
Сергей начал смеяться. Сначала тихо, потом громче. Он смеялся так, что ему пришлось опереться о раковину, чтобы не упасть. Он хохотал до слез, снимая напряжение последних трех месяцев бесконечных проверок.
— Ты видела ее лицо? — выдавил он сквозь смех. — «Там гнездо! Они там живут!»
Я положила Гошу на стиральную машину. Он смотрелся там как заслуженный трофей, как черный страж наших границ.
— Думаешь, она вернется в ближайшее время? — спросила я, вытирая выступившие слезы смеха.
— Не скоро, поверь мне, — Сергей вытер лицо ладонью. — Она панически, до обморока боится насекомых. Даже от простой бабочки шарахается. А тут такое мохнатое чудовище в руках.
Он подошел и крепко обнял меня, прижимая к себе.
— Прости, что я раньше не вмешался и допустил это. Я просто не думал, что ее это так… далеко заведет, не видел масштаба проблемы.
— Ничего, проехали. Зато теперь у нас есть надежный охранник.
В тот вечер мы ужинали остывшими котлетами, и они показались мне самыми вкусными на свете. Было тихо и спокойно. Никто не обсуждал качество стирки, никто не нюхал наши футболки. Воздух в квартире стал чище, прозрачнее. Запах хлорки и лака выветрился, остался только легкий аромат моего жасмина.
Я посмотрела на закрытую дверь ванной. Теперь мне не нужен был никакой замок.
Через два дня Галина Петровна позвонила мужу.
— Сережа, — ее голос в динамике звучал сухо, официально и настороженно. — Я тут подумала на досуге… Вы уже взрослые, самостоятельные люди. Сами разберетесь со своим бытом и грязью. Я не буду вмешиваться и тратить нервы. Но передай Марине, что если этот зверь сбежит и придет ко мне через вентиляцию — я вызову МЧС и полицию.
— Хорошо, мам, я обязательно передам. Не волнуйся, он сидит в банке.
Я улыбнулась, услышав этот разговор. Гоша теперь жил на почетном месте — на полке в коридоре, прямо напротив входной двери. Он сидел в красивой стеклянной банке из-под варенья, которую я с любовью декорировала цветными камешками и веточками.
Каждый раз, приходя к нам (теперь строго по предварительному звонку и не чаще раза в месяц), Галина Петровна косилась на банку с животным ужасом и опаской. Она больше никогда, ни под каким предлогом не заходила в ванную комнату. Руки мыла исключительно на кухне, и очень быстро, словно боясь заразиться.
А корзина для белья… Она снова стала просто корзиной. Просто удобным плетеным ящиком для вещей, ожидающих своей очереди на стирку. Никакой большой политики, никакой борьбы за власть и доминирование.
Только носки, футболки и мое кружево. И иногда, для профилактики рецидивов, я кладу туда Гошу, закапывая поглубже. На всякий случай. Вдруг у кого-то снова проснется древний инстинкт ревизора.
Эпилог
Однажды, спустя полгода, мы сидели на вечеринке у друзей. Разговор, как обычно, зашел о родственниках, о свекровях и тещах. У кого-то мама учит варить борщ по скайпу, у кого-то без спроса переставляет мебель в спальне.
— А у меня свекровь вообще золотая стала, идеальная, — сказала я, лениво потягивая красное вино. — В быт не лезет, советы дает только если сама спросишь.
— Да ладно, не заливай? — искренне удивилась подруга. — Она же у тебя этот… генерал в юбке, командир полка. Как ты ее перевоспитала, к психологу водила или скандал закатила?
— Нет, — загадочно улыбнулась я. — Применила метод арахнотерапии.
Все за столом засмеялись, решив, что это удачная шутка или метафора. Я не стала никого разубеждать. У каждой счастливой семьи должны быть свои маленькие секреты. И свой скелет в шкафу.
Или паук в лифчике.
Это был мой маленький, личный триумф. Не над ней, нет, я не желала ей зла. Это была победа над собственным страхом сказать «это мое». Над дурацкой привычкой терпеть неудобства ради «худого мира» и приличий.
Я поняла одну важную вещь: личные границы не обязательно должны быть бетонными стенами с колючей проволокой и пулеметными вышками. Иногда для обороны суверенитета достаточно одной мохнатой резиновой игрушки и капли здорового чувства юмора.
И да, синтетическое белье я продолжаю носить с удовольствием. Потому что мне так нравится, и я чувствую себя в нем красивой. И никакой мифический парниковый эффект мне не страшен, пока я дышу свободно и полной грудью в собственном доме.
Вечером, вернувшись домой после гостей, я открыла крышку корзины, чтобы бросить туда джинсы. Оттуда пахло только нами, и больше ничем посторонним. Это был самый лучший, самый родной запах на свете. Запах дома, который принадлежит только тебе и твоим правилам.
Я подмигнула отражению Гоши в зеркале прихожей.
— Хорошая работа, напарник, мы отличная команда.
Он, конечно, не ответил, продолжая сидеть неподвижно. Он же резиновый. Но мне на секунду показалось, что его черные бусинки-глаза блеснули хитрым пониманием и одобрением.
Мы с Сергеем сели на диван смотреть кино. Он положил голову мне на колени, закрыв глаза.
— Знаешь, — сказал он вдруг сонным голосом. — А котлеты у нее все-таки вкусные получаются, сочные.
— Вкусные, я не спорю, — согласилась я, перебирая его волосы. — Пусть готовит и приносит. Но только на своей кухне и в своих кастрюлях.
И в этом была вся суть взрослой жизни. Каждый должен быть на своем месте. Котлеты — у мамы. Трусы — у нас. И никаких опасных пересечений границ.
Идеальный, выстраданный баланс.
Иногда, чтобы навести идеальный порядок в жизни, нужно просто добавить немного контролируемого, мохнатого хаоса.
