Тюбик с клеем для ловли грызунов был липким и неприятным даже снаружи. Я с усилием выдавливала прозрачную, тягучую массу на верхнюю планку гардины, чувствуя, как мелко и предательски дрожат пальцы. Это не было простым хулиганством или детской шалостью, это была вынужденная самооборона.
Паша позвонил десять минут назад, и голос у него был такой, словно он сообщал о приближении стихийного бедствия.
— Кать, мы выехали, мама взяла с собой новый набор инспектора. Говорит, в прошлый раз плохо проверила верха, совесть её мучает.
«Верха» в понимании Изольды Карловны — это карнизы, сложные люстры и самые высокие полки шкафов, куда нормальные люди заглядывают раз в год. Свекровь не просто приезжала в гости, она проводила тотальную санитарную инспекцию с пристрастием. У неё был пунктик, переросший в манию: она считала пыль личным врагом, который методично уничтожает их фамильное здоровье.
В прошлую субботу она умудрилась найти серый налет на задней стенке холодильника, отодвинув его самостоятельно, пока я была в душе. Потом я целый час слушала лекцию о размножении бактерий и безответственности молодого поколения. Сегодня она торжественно обещала проверить шторы и гардины.
Я размазывала клей густым, щедрым слоем, стараясь не пропустить ни сантиметра поверхности. Этот состав не высыхает годами и держит намертво крыс, мышей и крупных насекомых, не оставляя им шанса. Свекровь ехала проверять чистоту в своих фирменных перчатках, но я заранее подготовила для неё липкий сюрприз и ушла из дома.
Слезла со стремянки, спрятала улики в дальний ящик с личными средствами гигиены — туда она точно не полезет, это для неё «зона табу». Накинула пальто и быстро набрала Паше сообщение: «Срочно вызвали в салон, переделывать покрытие, буду через два часа, еда в холодильнике». Выскочила из квартиры, стараясь не хлопнуть дверью слишком громко.
Два часа я бесцельно бродила по торговому центру, рассматривая витрины, но ничего не видя перед собой. Кофе не лез в горло, внутри всё сжималось от липкого страха пополам со злорадством. Воображение рисовало картины: вот она заходит, надевает свои белоснежные хлопковые перчатки, требует стремянку.
Паша, конечно, поставит лестницу, он совершенно не умеет ей отказывать. Она же мама, она желает исключительно добра и заботится о нас, неразумных. Телефон молчал, и это было странно, обычно Паша начинал названивать через двадцать минут с вопросами о хлебе или соли.
Тут была полная, звенящая изоляция: ни звонка, ни сообщения, ни гневных смайликов. Я не выдержала неизвестности, любопытство оказалось сильнее инстинкта самосохранения. Подходя к двери квартиры, я прислушалась, ожидая криков, но услышала только глухой, утробный гул и какое-то странное шарканье.
Открыла дверь своим ключом, стараясь не шуметь. В прихожей стояли её ботинки: ровно, носки врозь, пятки вместе, как у солдата в почетном карауле. Звуки доносились из гостиной: тяжелое дыхание, сдавленные всхлипы и шорох ткани.
Я зашла в комнату и замерла на пороге, пораженная увиденным. Посреди комнаты стояла наша старая, шаткая стремянка, а на ней, вытянувшись в струнку, возвышалась Изольда Карловна. Её правая рука была поднята вверх и плотно, всей ладонью прижата к карнизу, а белая ткань перчатки намертво влипла в прозрачный гель.
Но это было не всё: видимо, в панике она попыталась помочь себе второй рукой, предварительно стянув перчатку для лучшего сцепления. Теперь её левая ладонь — голая, розовая и ухоженная — была приклеена к той же планке, чуть левее. Она стояла, распятая на собственной тяге к идеальной чистоте, и не могла пошевелиться.
Внизу метался взъерошенный Паша, сжимая в руках бутылку с подсолнечным маслом, как гранату.
— Катя! — выдохнул он, увидев меня, и в его глазах мелькнула надежда. — Слава богу ты пришла, сделай что-нибудь!
Изольда Карловна скосила на меня глаза, повернуть голову она не могла, так как щека тоже оказалась опасно близко к клейкой поверхности.
— Это… — прохрипела она севшим голосом. — Что это такое, Екатерина?!
Я сделала максимально удивленные глаза, изображая искреннее непонимание.
— Изольда Карловна! Вы что, карниз держите, он падает?
— Я проверяла пыль! — взвизгнула она и дернулась, отчего карниз угрожающе скрипнул. — Я провела пальцем, а оно схватило! Хотела отлепить перчатку голой рукой, а оно… оно живое!
— Ой, мамочки, — я прижала ладони к щекам. — Точно! Я же совсем забыла вас предупредить!
— О чем?! — рявкнул Паша, безуспешно пытаясь полить маслом локоть матери.
— Это японский нано-гель «Антипыль-3000», мне его посоветовали в дорогой клининговой службе. Я врала вдохновенно, слова сами лились рекой, складываясь в убедительную легенду. Он притягивает микрочастицы и создает непробиваемый барьер, но я не думала, что он так агрессивно реагирует на хлопок!
— Какой хлопок?! — взвыла свекровь, теряя самообладание. — У меня кожа приклеена! Я кожей прилипла, бестолочь, отлепи меня немедленно! Она дернулась всем телом, пытаясь освободиться силой.
— Не надо резких движений! — крикнула я, делая шаг вперед. — Это же состав для промышленных целей, он вместе с кожей сойдет! Изольда Карловна замерла, в её глазах плескался первобытный ужас перед химической угрозой.
— Паша, — прошептала она одними губами. — Режь.
— Что резать, мам? — Паша растерянно смотрел на нее снизу вверх, не понимая приказа.
— Перчатку режь! А руку… руку маслом лей, обильно!
Паша полез на табуретку рядом, схватив со стола канцелярский нож за неимением ножниц.
— Только не порань! — визжала свекровь, следя за лезвием. — Это египетский хлопок, эксклюзив!
— Мама, плевать на хлопок! — Паша впервые в жизни повысил на нее голос, и это прозвучало весомо. — Ты висишь под потолком, очнись! Он потянулся к перчатке, чтобы сделать надрез.
Изольда Карловна, почувствовав близость лезвия, инстинктивно дернулась назад, и это было роковой ошибкой. Старый советский карниз держался на двух дюбелях, вбитых в рыхлый бетон еще при Брежневе, и такого напора выдержать не мог.
Раздался сухой хруст, похожий на выстрел, и левое крепление вырвало из стены вместе с солидным куском штукатурки. Карниз рухнул вниз одним концом, увлекая за собой тяжелые шторы. Изольда Карловна потеряла равновесие на стремянке и с громким воплем полетела вниз.
Она рухнула на диван, увлекая за собой гардину, тюль и Пашу, который самоотверженно пытался ее поймать. Пыль — настоящая, серая, строительная пыль из дырки в стене — облаком поднялась в воздух, заставляя чихать.
Я стояла в дверях, не в силах пошевелиться, пока куча на диване не зашевелилась. Паша вылез из-под шторы, отряхиваясь, и испуганно спросил:
— Мама? Ты жива?
Изольда Карловна сидела, прислонившись к спинке дивана, вид у неё был крайне потрепанный, а идеальная прическа сбилась набок. Она медленно подняла руки: правая была свободна, перчатка осталась висеть на карнизе, который теперь валялся на полу.
А вот левая ладонь выглядела пугающе: красная, воспаленная, с кусками клея и белыми ворсинками. Кожа была цела, но выглядела так, будто по ней прошлись наждачной бумагой — рывок был такой силы, что её просто сорвало с клеевой основы.
— Больно… — прошептала она, с ужасом глядя на свою ладонь.
— Зато пыли нет, — не удержалась я. — Видите? Гель работает, даже текстиль удерживает и кожу чистит, глубокий пилинг. Изольда Карловна медленно подняла на меня глаза, в которых больше не было привычной надменности.
Там была пустота и страх перед моим домом и моими «японскими технологиями». Она попыталась встать, опираясь на локоть, и тихо скомандовала:
— Павел, вези меня домой.
— Мам, может, скорую? Или лед приложить?
— Домой! — рявкнула она, но тут же скривилась от острой боли. — Я не останусь здесь ни минуты, у вас здесь… ловушки на каждом шагу.
Она даже не стала надевать ботинки нормально, сунула в них ноги как в шлепанцы и пошлепала к выходу. Паша бросил на меня растерянный взгляд, пробормотал, что отвезет и вернется, и побежал следом. Я осталась одна посреди разгрома.
На полу, среди обломков штукатурки, лежал карниз, к которому была приклеена белоснежная перчатка. Она выглядела как гипсовый слепок или белый флаг, выброшенный врагом перед безоговорочной капитуляцией. Я подошла и попыталась её оторвать, но клей схватился намертво, пропитав ткань насквозь.
Паша вернулся через час, зашел молча и устало опустился на стул в кухне.
— Ругалась? — спросила я, ставя перед ним чашку чая.
— Нет, ехали молча, она всю дорогу на руку дула. Дома намазала кремом и легла, сказала, что больше к нам ни ногой.
— Что, совсем?
— Сказала, что у нас энергетика плохая и что ты… ведьма. Я усмехнулась: ну, хоть не грязнуля, уже прогресс.
Паша посмотрел на меня, и в его взгляде что-то изменилось: исчезла привычная тревога и вечный поиск компромисса.
— Кать, — он кивнул в сторону гостиной. — А этот гель… его правда японцы придумали?
Я села напротив, накрыла его ладонь своей и серьезно кивнула.
— Правда, Паш. Очень мудрые люди эти самураи, они знают толк в защите своей территории.
Паша вздохнул, пошел в гостиную и вернулся с отпиленным куском гардины, на котором так и осталась перчатка.
— Слушай, — сказал он, вертя в руках этот странный трофей. — Пусть она останется? Как оберег повесим в кладовке.
Он криво улыбнулся, и я поняла, что мы наконец-то на одной стороне.
— Чтобы я помнил, и она, если вдруг решит вернуться… чтобы увидела и передумала.
Пусть висит, дорогой, думаю, теперь Изольда Карловна к нам с проверками долго не сунется. А если и приедет — у меня еще вторая банка «геля» припасена, специально для плинтусов. Паша положил перчатку на подоконник, и её белые пальцы указывали в небо, безмолвно свидетельствуя о нашей маленькой, но важной победе.
В квартире впервые за три года стало по-настоящему легко дышать, и дело было вовсе не в отсутствии пыли.
