Зной стоял такой, что воздух над грядками дрожал, искажая очертания парника. Июль в этом году выдался беспощадным, выжигая траву до соломенного хруста, но я не жаловалась. Я привыкла работать при любой погоде, ведь огород не спрашивает, какое у тебя давление или настроение, он просто требует воды и рук.
— Слышь, Надежда, а пивко в холодильнике вообще планируется? Или мне самому ехать по такой жаре? — ленивый, тягучий голос Стаса пробился даже сквозь рокот старенькой газонокосилки.
Я заглушила мотор, вытирая лоб тыльной стороной ладони.
Зять лежал в гамаке, выставив наружу бледную ногу в резиновом сланце, и покачивался с видом восточного падишаха. Гамак жалобно скрипел, натянутый между двумя старыми яблонями, которые мой покойный отец сажал еще сорок лет назад, но Стаса это не волновало. В этом доме он палец о палец не ударил, зато вел себя так, словно он — утомленный помещик, а я — нерадивая ключница, не успевающая подносить прохладительные напитки.
— В магазине пиво, Стас, — спокойно ответила я, глядя, как он лениво прокручивает ленту в телефоне. — А машина у ворот, ключи на тумбочке в прихожей.
— Ой, ну начинается старая песня, — он закатил глаза, поправляя модные солнечные очки, которые стоили, наверное, как вся моя теплица. — Я ж отдыхать приехал, Надежда Петровна. У меня, между прочим, выгорание и стресс на работе, я головой думаю, а это потяжелее лопаты будет. Тебе сложно, что ли? Ты ж все равно бегаешь туда-сюда, как электровеник.
Он перевернулся на другой бок, спиной ко мне, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. Демонстративно.
Моя дочь, Леночка, уехала в город за продуктами и стройматериалами для веранды, которую обещала починить сама, раз уж муж «занят». «Мам, ну потерпи его, у него сейчас сложный период, он ищет себя», — просила она утром, виновато пряча глаза и теребя край футболки. Я терпела, потому что привыкла не лезть в чужой монастырь, даже если этот монастырь приехал на мою территорию. Третий день терпела.
Терпела, когда он критиковал мои грядки, называя их «колхозным атавизмом» и предлагая все закатать в бетон.
Терпела, когда он брезгливо морщился от моего супа, требуя заказать доставку, которая сюда даже не ездит.
Но сейчас, глядя на его лоснящуюся спину, я почувствовала, как внутри зашевелилось что-то тяжелое и темное. Не обида, нет, на дураков не обижаются. Это было спокойное, холодное и расчетливое понимание: гость не просто засиделся, он начал путать берега.
Я молча развернулась и пошла к сараю, где у меня хранился инвентарь. Там, в загоне, меланхолично жевали лопухи мои девочки — Зинка и Белка, две козы с характером, которых Стас ненавидел всей душой. «Вонючие твари, антисанитария», — брезгливо бросал он каждый раз, проходя мимо, хотя запаха от них было меньше, чем от его дорогого одеколона. А они были умнее и чистоплотнее некоторых «менеджеров по развитию личности».
— Ну что, девки, маетесь от жары? — спросила я, почесывая Зинку между рогов.
Коза боднула мою руку теплым лбом, заглядывая в глаза с той вселенской мудростью, которая доступна только животным.
Из сада снова донесся голос, но теперь в нем звучали нотки капризного ребенка, которому не купили игрушку:
— «Теща, метнись за чипсами!» — крикнул зять, развалившись в гамаке и даже не поворачивая головы. — Только с беконом не бери, терпеть не могу, возьми с крабом или с икрой!
Я замерла, сжимая в руке черенок лопаты.
Метнись.
Это слово повисло в раскаленном летнем воздухе, как назойливый, жирный слепень, которого хочется прихлопнуть. Он не просил, он не спрашивал. Он отдавал приказ, как дает его официантке в придорожном кафе, которой не собирается оставлять чаевых.
— С крабом, значит, — прошептала я, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбку.
Это была не та вежливая, дежурная улыбка, которой я встречала его в пятницу у ворот. Это была улыбка хирурга, который точно знает, где и что нужно отрезать, чтобы пациенту стало легче, или, наоборот, чтобы он запомнил этот день навсегда.
— Стас! — крикнула я, подходя к крыльцу и нарочито громко топая. — Чипсов нет, не держим! Но баню я затопила, как ты вчера просил. Иди, погрейся, говорят, от выгорания очень помогает, всю дурь выбивает.
Голова зятя показалась над краем гамака, он сдвинул очки на нос, недоверчиво щурясь.
— Баню? В такую жарищу? В три часа дня?
— Самое то, клином клин вышибают, — убедительно кивнула я, глядя ему прямо в переносицу. — Жар мягкий, березовый, я мяты туда подкинула. Ты ж жаловался, что спину ломит от лежания в гамаке. Я там и кваску поставила холодного, домашнего, на хлебных корках.
Стас задумался, и я видела, как в его голове происходит сложный процесс борьбы лени с жаждой удовольствий. Халява и комфорт — вот два кита, на которых держалось его шаткое мировоззрение.
— Ну… ладно, уговорила, — он нехотя, кряхтя, вылез из гамака, почесывая живот. — Только веник мне запарь свежий, тот, прошлый, осыпался весь, вся спина в листьях была. И полотенце большое дай, махровое, а то ваши вафельные — это прошлый век.
— Все будет по высшему разряду, как в лучших спа-салонах, — твердо пообещала я.
Я проводила его взглядом, пока он шел к бане вразвалочку, хозяйской походкой, пиная по пути упавшие яблоки. Даже не наклонился, чтобы откинуть их с тропинки, просто пнул, как футбольный мяч.
Я зашла в предбанник следом за ним, проверила воду в баке, подкинула пару поленьев, чтобы жар взялся крепче. Воздух здесь был густой, насыщенный ароматом распаренного дерева и сухих трав.
— Ты это, мать, иди, не мешай, ауру не порти, — буркнул он, стягивая шорты и бросая их прямо на лавку. — Я люблю один париться, чтоб медитативно было. Чтобы релакс полный и единение с собой.
— Конечно-конечно, единение — это святое, — я попятилась к двери, пряча руки за спину. — Дверь только на крючок не закрывай, а то ее от жары распирает, потом не выберешься, придется выламывать. Я поленом подопру снаружи слегка, чтоб тепло не уходило, а ты как закончишь — постучи.
— Давай, вали уже, — он махнул рукой, не глядя на меня.
Я вышла на улицу, и солнце показалось мне не таким уж и палящим.
Я направилась прямиком к загону. Зинка и Белка смотрели на меня своими странными, прямоугольными зрачками, в которых читалось вечное любопытство. Они знали: хозяйка просто так в неурочное время не приходит, значит, намечается что-то интересное.
— Гулять хотите, красавицы? — спросила я тихо, открывая щеколду.
Козы вышли осторожно, цокая копытами по утоптанной земле, пробуя воздух носами. Обычно они сразу бежали к грядкам с капустой, но сегодня я уверенно повела их в другую сторону, к бане, поманив пучком свежей моркови.
Дверь в парилку была приоткрыта буквально на спичечный коробок — для тяги, пока «барин» там устраивается. Изнутри доносилось плескание воды, довольное кряхтение и какое-то невнятное мычание — видимо, Стас начал свои процедуры.
— Хорошо пошла! — орал зять, перекрикивая шум воды. — Вот это я понимаю! Эх, сейчас бы еще массажистку сюда, а, Петровна? У тебя тут в деревне есть кто помоложе?
Я стояла у двери, придерживая Зинку за ошейник и чувствуя, как напряглись мышцы на ее шее.
— Массажистку, говоришь? — пробормотала я себе под нос. — Будет тебе и массаж, и пилинг, и полное обертывание.
Внутри зашумела вода с удвоенной силой, судя по звукам, он начал намыливаться, закрыв глаза. Это был ключевой момент: беспомощный человек с пеной на ушах — самое уязвимое существо в природе, лишенное ориентации и бдительности.
— Зина, Белка, — скомандовала я шепотом, указывая на приоткрытую дверь. — Вперед. Там тепло и веники вкусные.
Я распахнула дверь предбанника, а затем, улучив момент, толкнула дверь в саму парилку.
— Заходите, девочки, не стесняйтесь, гость скучает.
Зинка, любопытная и наглая, первой сунула морду в облако горячего пара. Запах запаренного березового веника ударил ей в нос — это же деликатес, лакомство, ради которого можно и в пекло полезть. Белка, следуя стадному инстинкту и жадности подруги, ломанулась следом, боясь упустить угощение.
Я мягко, почти беззвучно прикрыла за ними дверь и накинула на скобу снаружи тот самый «легкий» березовый брусок. Не наглухо, конечно, при желании выбить можно, но усилие приложить придется изрядное.
И отошла к грядкам с клубникой, опустившись на колени. Сорняки, знаете ли, сами себя не выдернут, а дело это требует спокойствия и сосредоточенности.
Первые тридцать секунд было тихо, только шум воды и шлепанье веника. Видимо, Стас самозабвенно тер себя, наслаждаясь моментом своего величия и представляя себя властелином мира.
Потом раздалось громкое, требовательное блеяние, перекрывшее шум воды.
— М-м-ме-е-е! — заявила Зинка, обнаружив, что вкусный веник находится в руках у мокрого и розового существа.
Звук льющейся воды резко прекратился.
— Че? — голос Стаса был полон искреннего, детского недоумения. — Эт че такое? Глюки от жары?
Цок-цок-цок — простучали острые копытца по мокрому деревянному настилу.
— Брысь! — неуверенно, с дрожью в голосе сказал зять. — Вы как сюда… Э! Куда лезешь?! Это мое!
Грохот упавшего медного таза разорвал банную благодать.
— А ну пошли вон! — голос сорвался на визг, достойный оперной певицы. — А-а-а! Она кусается! Она щиплется!
Я выдернула особо жирный одуванчик с длинным белым корнем. Корни у него были крепкие, цепкие, как привычки некоторых людей паразитировать на чужой доброте и терпении.
В бане началось форменное светопреставление, битва титанов.
Слышались шлепки мокрых ног, скользящих по полу, панический стук копыт, падение шаек и ковшей, звон металла.
— Убери ее! Убери! Она меня лижет! Фу! Шерсть! Рога! — вопил Стас, забыв про свой «релакс» и «статус». — Глаза! Мыло в глазах! Помогите!
Удар тела о дверь сотряс весь сруб. Дверь, подпертая бруском, дрогнула, но выстояла, не поддалась с первого раза.
— Петровна! Надежда! Открой! Тут звери дикие! Они меня сожрут!
— М-м-ме-е! — радостно вторила ему Белка, видимо, она все-таки добралась до запаренного веника и теперь отстаивала свою добычу.
Я не спеша отряхнула перчатки от земли, поднялась с колен и поправила платок. Подошла к крыльцу, налила себе полный стакан воды из запотевшего графина. Вода была теплой, настоянной на лимоне, но мне она показалась вкуснее самого дорогого вина.
Из бани доносились звуки эпической борьбы человека с природой, и природа явно побеждала с разгромным счетом.
— Помогите! — это был уже не приказ, не просьба, а отчаянная мольба о спасении.
Я выждала еще минуту. Ровно столько, сколько нужно, чтобы человек осознал всю бренность своего бытия и ничтожность своих понтов перед лицом двух веселых коз.
Потом подошла к бане и сдвинула брусок ногой.
Дверь распахнулась с такой силой, будто ее вышибло взрывной волной.
Стас вылетел на улицу голышом, прикрываясь тем самым элитным махровым полотенцем, которое теперь было похоже на половую тряпку. Он был красен, как вареный рак, местами в мыльной пене, а к мокрой левой ноге прилип березовый лист, как банный орден.
Следом, гордо цокая и не торопясь, вышли Зинка и Белка. У Зинки в зубах торчал обглоданный остаток веника, и вид у нее был абсолютно победительный.
Зять стоял посреди двора, тяжело дыша, пена стекала ему на нос, капала на грудь. Он дико озирался, вращая глазами.
— Ты… ты… — он хватал ртом воздух, пытаясь сформулировать обвинение. — Ты это специально! Они… они меня рогами! Прямо туда! Это покушение!
Я посмотрела на него с искренним, кристальным удивлением.
— Стасик, ты о чем? Я ж говорила — дверь клинит, предупреждала ведь. А девочки просто погреться зашли, дверь-то открылась. Они у нас ласковые, компанейские, любят гостей. Особенно тех, кто с чипсами и добрым словом.
Он посмотрел на меня. Впервые за три дня он действительно увидел меня. Не функцию по подаче еды, не бесплатное приложение к даче, а хозяйку этой территории, с которой шутки плохи.
В его глазах читался первобытный ужас. Он все понял.
Это была не случайность, не ошибка. Это было последнее предупреждение.
— Я… я домой, — сипло выдавил он, отступая к дому. — У меня аллергия началась. Отек Квинке. На шерсть. И на этот… агрессивный климат. Мне тут дышать нечем.
— Как домой? — всплеснула я руками, изображая расстройство. — А шашлык вечером? Я замариновала, шейку купила свежайшую.
— К черту шашлык, сами ешьте, — он, спотыкаясь и роняя клочья пены, похромал к дому собирать вещи, оглядываясь на коз.
Через пятнадцать минут его машина, взвизгнув шинами по гравию, вылетела за ворота, подняв столб пыли. Он даже с Леночкой не попрощался, не позвонил, только сухое сообщение ей кинул.
Я осталась стоять посреди двора, слушая, как оседает пыль. Вечернее солнце мягко золотило старые яблони, тени становились длинными и прохладными.
Во двор въехала машина дочери. Лена вышла с пакетами, удивленно глядя на распахнутые настежь ворота.
— Мам? А где Стас? Я его машину на повороте встретила, он летел как сумасшедший, даже не притормозил. Лицо такое, будто привидение увидел или медведя в лесу. Случилось что? Мы же договаривались ужинать вместе.
Она подошла ближе, с тревогой вглядываясь в мое спокойное лицо.
Я посмотрела на Зинку, которая дожевывала остатки веника с выражением полного блаженства на морде.
— Да ничего особенного, дочь, не переживай, — я легко взяла у нее тяжелые пакеты с продуктами. — Просто Стас внезапно вспомнил, что у него дела в городе, бизнес не ждет. Срочные переговоры. А чипсы ты купила?
— Купила… — растерянно протянула Лена, все еще глядя на дорогу. — Две пачки, как он просил.
— Вот и отлично, — я улыбнулась и полной грудью вдохнула запах нагретой за день травы и наступающей вечерней прохлады. — Сами съедим, не пропадать же добру. Пойдем, чайку попьем с мятой. Спокойно, без суеты.
На кухне было прохладно и уютно, сумерки уже сгущались по углам. Я поставила чайник на плиту, достала свои любимые чашки. Лена молча разбирала продукты, все еще косясь на меня с подозрением.
— Мам, ты точно ничего ему не сказала? — наконец спросила она. — Он ведь обидчивый у нас, ранимый, творческая натура.
— Ни слова, Леночка, клянусь. Ни одного грубого слова я ему не сказала. Мы просто… нашли общий язык с природой, достигли, так сказать, гармонии.
Я насыпала заварку в заварочный чайник, слушая, как сухо шуршат листы. Руки не дрожали, движения были точными и плавными. На душе было чисто и просторно, как в свежевымытой горнице перед праздником.
На столе лежал забытый Стасом второй телефон — он так спешил сбежать, что оставил зарядку и старый мобильник, который использовал как плеер. На экране, который он не успел заблокировать, светилось напоминание: «Купить чипсы, заставить тещу постирать кроссовки».
Я аккуратно, двумя пальцами, отодвинула телефон в сторону, к самому краю стола, и поставила на середину вазочку с вишневым вареньем.
Мой дом снова принадлежал мне. И козам, конечно, они свою долю честно отработали. Но они, в отличие от некоторых людей, знали меру и понимали слово «нельзя».
