— А ну постой, не закрывай! Я вижу, что ты дома, свет в окнах горит, так что нечего прятаться! — Грузное тело в драповом пальто навалилось на дверь, не давая Ирине возможности захлопнуть её перед носом непрошеной гостьи.
Ирина, которая ждала курьера с доставкой еды и потому беспечно открыла замок, не глянув в глазок, от неожиданности отступила на шаг. Этой секунды промедления хватило, чтобы Вера Николаевна, пыхтя как старый паровоз, протиснулась в прихожую. От неё пахнуло сырой осенней улицей, затхлостью давно не стиранной шерсти и резким, бьющим в нос запахом дешевых сигарет, которые курил её сын. Этот тяжелый, кислый дух мгновенно перебил тонкий аромат дорогого интерьерного диффузора с нотами сандала, наполнявший квартиру.
— Вера Николаевна, вы что творите? — Ирина перехватила дверную ручку, пытаясь хотя бы не дать свекрови пройти дальше порога, но та стояла монументально, расставив ноги в грязных, растоптанных сапогах. — Я вас не приглашала. Вы время видели? Девятый час, суббота. У меня свои планы.
— Планы у неё! Посмотрите на неё, цаца какая, — прохрипела женщина, сбрасывая с плеча тяжелую, потертую сумку из кожзама прямо на светлую итальянскую плитку. — У людей горе, сын родной, можно сказать, с хлеба на воду перебивается, а у неё планы. Ты хоть знаешь, что Олеженьку с работы поперли? Третий месяц мальчик мыкается, похудел, осунулся весь. А всё из-за тебя, между прочим.
Ирина сжала зубы так, что желваки заходили ходуном. Опять эта песня. Опять виновата она. Не лень Олега, который путал офис с игровой приставкой, не его пьянки по пятницам, а она — бывшая жена, которая посмела подать на развод полгода назад и вышвырнуть великовозрастного иждивенца из своей квартиры.
— Мне плевать, Вера Николаевна. Абсолютно плевать, где он работает и что он ест. Мы в разводе. Выходите вон, или я…
— Или ты что? — нагло перебила её свекровь, и в её маленьких, глубоко посаженных глазках сверкнул недобрый огонек. Она сделала шаг вперед, заставляя Ирину отступить вглубь коридора. — Матери грубить вздумала? Я к тебе по-человечески пришла, поговорить, вразумить. Думаешь, развелась и всё, как с гуся вода? Мы семья, хочешь ты этого или нет. Фамилию-то ты нашу носишь, не побрезговала!
Вера Николаевна начала расстегивать пуговицы пальто грязными, отекшими пальцами, всем своим видом показывая, что уходить она не собирается. Грязь с её сапог уже начала таять, образуя мутные лужицы на идеальном полу. Ирина смотрела на это с нарастающей яростью. Она чувствовала, как внутри закипает бешенство — холодное, расчетливое бешенство человека, в чей дом ворвались варвары.
И тут взгляд свекрови, блуждающий по прихожей в поисках, к чему бы придраться, зацепился за яркое пятно у зеркального шкафа-купе. Там стояли пакеты. Много пакетов. Плотные, глянцевые, с витыми ручками и логотипами брендов, названия которых Вера Николаевна, может, и не могла прочитать правильно, но прекрасно знала, что стоят они как годовая зарплата её сына. Оранжевый пакет, черный с золотым тиснением, белоснежный обувной кофр.
Ирина сегодня устроила себе день шопинга, чтобы снять стресс после тяжелой рабочей недели. Она купила себе то, что давно хотела: кашемировое пальто, новые сапоги и комплект белья, на ценник которого лучше было не смотреть слабонервным. Она даже не успела разобрать покупки, просто сгрузила их у входа, предвкушая, как будет примерять всё перед зеркалом с бокалом вина.
— Ого… — протянула Вера Николаевна, и её голос изменился. Из него исчезли обвинительные нотки, сменившись алчной, липкой завистью. Она шагнула к пакетам, забыв про только что снятый один сапог, и, прихрамывая, потянулась к ближайшему. — Это что ж такое? ЦУМ? Милано? Ты погляди, люди добрые…
— Не трогайте! — рявкнула Ирина, делая выпад и вставая между свекровью и своими вещами. — Руки уберите. Это не ваше.
— Не мое? — Вера Николаевна выпрямилась, её лицо побагровело, а губы скривились в злой усмешке. — Конечно, не мое. Откуда у простой пенсионерки такие деньги? Зато у тебя, я смотрю, карманы трещат. Мой сын там, в своей конуре, макароны пустые жрет, а ты шмотки скупаешь? Совести у тебя нет, Ирка. Совсем зажралась на своих сделках.
— Я эти деньги заработала, — ледяным тоном отчеканила Ирина. — Своим трудом. Пока ваш сын лежал на этом самом диване и ныл, что мир к нему несправедлив. Я не обязана кормить взрослого мужика. Уходите. Немедленно.
Но Вера Николаевна уже вошла в раж. Вид чужого богатства, выставленного напоказ прямо перед её носом, действовал на неё как красная тряпка на быка. Она не просто не собиралась уходить — она теперь чувствовала себя вправе требовать долю.
— «Заработала» она… — ядовито передразнила свекровь, наконец стягивая второй сапог и с грохотом отшвыривая его в сторону обувной полки. — Да если бы не Олег, кем бы ты была? Он тебя поддерживал! Он тебе тыл обеспечивал! Он на себя быт брал, пока ты карьеру строила! А теперь что? Использовала парня, выжала как лимон и выкинула, а сама в шелках ходить будешь? Ну уж нет, милочка. Так дела не делаются.
Она решительно двинулась в сторону пакетов, оттесняя Ирину массивным бедром.
— А ну-ка покажи, на что ты деньги семейные спускаешь. Может, там и Олежке куртка найдется? А то он в ветровке ходит, мерзнет, бедный…
— Вы в своем уме? — Ирина не верила своим ушам. Ситуация становилась настолько абсурдной, что казалась сюрреалистичной. — Какая куртка? Это женские вещи! И никаких «семейных денег» не существует уже полгода!
— Не ори на мать! — гаркнула Вера Николаевна, и её рука цепко схватила ручку оранжевого пакета. — Я лучше знаю, что там и кому нужно. Раз ты такая богатая, значит, должна делиться. Бог велел делиться, слышала такое? Или ты только деньги считать умеешь, а душу дьяволу продала?
Бумага пакета жалобно хруснула под её грубыми пальцами. Ирина поняла: разговоры закончились. В её прихожей стоял враг, который пришел грабить, прикрываясь моралью.
Звук рвущейся плотной бумаги в тишине прихожей прозвучал как выстрел. Вера Николаевна, не церемонясь с чужим имуществом, дернула за край фирменного пакета, и тот, не выдержав напора её узловатых пальцев, лопнул по шву. Из него на пол выскользнула невесомая, жемчужного цвета шелковая блузка, которую Ирина планировала надеть на завтрашнюю встречу с партнерами.
Ткань, стоившая целое состояние, коснулась грязной плитки, где секундой раньше стояли сапоги свекрови. Ирина задохнулась от возмущения, но Вера Николаевна даже не заметила этого кощунства. Она нагнулась, кряхтя, подхватила блузку своими шершавыми ладонями и поднесла к самому носу, словно проверяла свежесть рыбы на рынке.
— Тьфу ты, тряпка какая-то, — пренебрежительно фыркнула она, щупая нежный шелк. — И сколько ты за этот лоскут отдала? Тысяч пять? Десять?
Она подняла глаза на Ирину, и в них плескалась жгучая, черная зависть, перемешанная с классовой ненавистью. Ирина молча шагнула вперед и рывком вырвала вещь из рук бывшей родственницы. Шелк жалобно скрипнул.
— Пятьдесят, — тихо, но с убийственной четкостью произнесла Ирина, стряхивая невидимую грязь с ткани. — Эта блузка стоит пятьдесят тысяч рублей. И вы только что швырнули её в грязь.
Лицо Веры Николаевны вытянулось, а потом пошло багровыми пятнами. Челюсть отвисла, обнажая ряд неровных, пожелтевших от табака зубов. На секунду в прихожей повисла тяжелая пауза, но это была не тишина раскаяния, а затишье перед бурей.
— Пятьдесят?.. — прохрипела она, и её голос сорвался на визг. — Пятьдесят тысяч за тряпку?! Да ты совсем сдурела, баба?! У Олега долг по кредитке сорок тысяч! Ему коллекторы названивают, спать не дают, а ты… ты на себя одну месячную зарплату нормального мужика спускаешь, чтобы задницу прикрыть?!
Вера Николаевна оттолкнула Ирину плечом, словно та была мебелью, и по-хозяйски прошла в гостиную. Она плюхнулась в бежевое кресло, даже не сняв своего прокуренного пальто. Ткань обивки тут же впитала уличную сырость и запах старого тела, но гостью это не волновало. Она чувствовала себя судьей, пришедшим выносить приговор.
— Так, садись, — скомандовала она, хлопнув ладонью по подлокотнику. — Разговор будет серьезный. Я эту вакханалию терпеть не намерена.
Ирина осталась стоять в дверном проеме. Её руки, сжимавшие испорченный пакет и блузку, дрожали, но не от страха, а от желания взять тяжелую напольную вазу и закончить этот визит одним ударом. Она глубоко вдохнула, заставляя себя сохранять рассудок.
— Я не сяду, Вера Николаевна. И разговора не будет. Вы сейчас встанете и уйдете. Кредиты Олега — это проблемы Олега. Я предупреждала его не брать тот айфон, когда у него не было работы. Он меня не послушал.
— Не послушал он… — передразнила свекровь, злобно сощурившись. — А кто виноват? Ты жена была, ты должна была направлять! А ты только о себе думала. Короче так, Ирка. Мне эта твоя «независимость» поперек горла стоит. Я всё посчитала.
Она полезла в карман пальто и достала мятый, исписанный карандашом листок в клеточку. Разгладила его на колене, придавив толстым пальцем.
— Вот тут всё записано. Олег на тебя три года жизни потратил. Возил тебя на своей машине? Возил. Ремонт тебе помогал делать, обои клеил? Клеил. Нервы свои тратил, пока ты по командировкам моталась? Тратил. Это всё денег стоит. Ты, по сути, его эксплуатировала, а как поднялась — так пинком под зад?
Ирина смотрела на неё широко раскрытыми глазами. Уровень цинизма зашкаливал.
— Какая машина, Вера Николаевна? Та развалюха, которую я же и заправляла, и чинила за свой счет? Обои? Он один рулон наклеил криво, мне пришлось нанимать бригаду переделывать! Вы бредите?
— Не смей обесценивать вклад мужика! — рявкнула свекровь, ударив кулаком по подлокотнику. — Ты сейчас в шоколаде, а он на дне. Это несправедливо! Значит так. Либо ты берешь его к себе в фирму, замом каким-нибудь, с окладом не меньше сотни, чтоб он долги закрыл и человеком себя почувствовал. Либо… — она сделала театральную паузу, обводя взглядом дорогую обстановку гостиной, — либо ты будешь выплачивать ему компенсацию. Ежемесячно. Как алименты. Тысяч тридцать, я думаю, нам на первое время хватит. Продукты нынче дорогие, а ему витамины нужны.
Ирина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Эта женщина не шутила. В её искаженной картине мира Ирина действительно была должна. Должна за то, что успешна. Должна за то, что не спилась и не опустилась, как её сын. Вера Николаевна всерьез пришла с «счетом за услуги мужа», словно Олег был наемным работником, которому недоплатили.
— Вы сейчас серьезно требуете, чтобы я содержала вашего тридцатилетнего сына? — голос Ирины стал опасно тихим. — Просто потому, что он неудачник, а у меня есть деньги?
— Не смей называть его неудачником! — взвизгнула Вера Николаевна, подскакивая в кресле. — Это ты его сломала! Ты своей гордыней его задавила! Мужику нужно чувствовать, что он главный, а ты вечно со своими деньгами лезла! Вот теперь плати за моральный ущерб! И шмотки эти… — она кивнула в сторону коридора, — я, пожалуй, заберу кое-что. Сапоги те, в коробке. У Ленки, соседки моей, дочка твоего размера. Продам ей, хоть какая-то копейка Олежке на еду упадет.
Она начала подниматься, тяжело опираясь на подлокотники, с полной уверенностью в своем праве распоряжаться чужим имуществом. В её глазах не было ни капли сомнения — она пришла за своим. Ирина поняла: слова кончились. Логика, здравый смысл, приличия — всё это не работало с существом, которое видело в ней только ходячий банкомат.
— Сядьте, — резко сказала Ирина.
— Чего? — опешила свекровь, застыв в полусогнутом положении.
— Я сказала, сядьте и не смейте подходить к моим вещам, — Ирина швырнула шелковую блузку на спинку дивана и сделала шаг навстречу грузной фигуре. — Вы не получите ни копейки. Ни работы, ни алиментов, ни моих старых сапог. Вы сейчас уберетесь отсюда, и чтобы я больше никогда не видела ни вас, ни вашего Олега.
— Ах ты дрянь неблагодарная… — лицо Веры Николаевны налилось кровью, она выпрямилась во весь рост, нависая над Ириной массивной глыбой. — Да я тебя… Да я всем расскажу, какая ты стерва! Да я тебе жизни не дам! Ты у меня еще приползешь прощения просить! А ну дай сюда деньги, быстро! У тебя в кошельке наличка есть, я видела, когда ты сумку открывала!
Свекровь сделала выпад, пытаясь оттолкнуть Ирину и прорваться обратно в прихожую, к сумке хозяйки, оставленной на тумбочке. Это было уже не просто хамство. Это было прямое нападение. Внутри у Ирины что-то оборвалось с тонким, звенящим звуком, похожим на лопнувшую струну. Терпение, которое она воспитывала в себе годами интеллигентной жизни, испарилось, уступив место первобытному инстинкту защиты своей территории.
В прихожей стало тесно, словно стены сдвинулись, выдавливая из квартиры весь кислород. Вера Николаевна, несмотря на свою тучность и одышку, двигалась к цели с упорством носорога. Её цель — сумка Ирины, лежащая на комоде, — была так близко, что женщина уже протянула к ней свои жадные, трясущиеся от азарта руки.
— Не смейте! — рявкнула Ирина, делая резкий шаг и отсекая свекровь от комода своим телом.
Она не стала деликатничать. Жестко, плечом в плечо, она оттолкнула Веру Николаевну. Та по инерции отшатнулась, наступила задником сапога на край коврика, потеряла равновесие и тяжело, как мешок с картошкой, плюхнулась на мягкий пуф, стоявший у стены. Пуф жалобно скрипнул под её весом.
— Ты что, руки распускаешь?! — взвизгнула свекровь, хватаясь за сердце, но в её глазах не было ни боли, ни испуга, только злобное удивление, что ей, наконец, дали отпор. — На мать бывшего мужа руку подняла? Да я тебя засужу! Ты мне за моральный ущерб еще доплатишь!
— Встала и пошла вон, — процедила Ирина, глядя на неё сверху вниз. Внутри у неё уже не было ни жалости, ни уважения к сединам. Перед ней сидело наглое, жадное существо, которое считало, что весь мир ему должен только по факту существования.
Но Вера Николаевна и не думала уходить. Наоборот, получив физический отпор, она решила сменить тактику и окопаться. Она демонстративно расстегнула пальто до конца, открывая вид на застиранную кофту в катышках, и, кряхтя, поднялась с пуфа, чтобы тут же протиснуться мимо Ирины обратно в гостиную.
— Нет уж, милочка, теперь ты меня так просто не выставишь, — заявила она, падая на светло-бежевый диван. Грязная пола её пальто легла на дорогую обивку, оставляя на ней серый след. — Я отсюда не уйду, пока мы не договоримся. Садись, я сказала! Будем составлять график выплат. Олегу нужно платить за квартиру, ему нужно мясо, ему нужно одеться к зиме. Ты думаешь, я шучу?
Она закинула ногу на ногу, и ком грязи с подошвы её сапога отвалился, упав прямо на ворсистый ковер. Ирина смотрела на этот кусок грязи как завороженная. Это была последняя капля. Её дом, её крепость, её стерильный мир оскверняли прямо на её глазах.
— Вы не слышите меня? — голос Ирины стал низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Денег не будет. Олега я спонсировать не собираюсь. Убирайтесь из моего дома.
— А ты заставь, — нагло ухмыльнулась Вера Николаевна, чувствуя себя хозяйкой положения. Она обвела взглядом комнату. — Ох, и богато живешь… Люстру вон какую отгрохала. Хрусталь? А Олег в полумраке сидит, лампочку экономит. Стыдно тебе должно быть, Ирка. Стыдно и совестно. Ты на его горбу в рай въехала. Если бы он тебя не вдохновлял, сидела бы ты в своей дыре. Так что это всё, — она обвела рукой пространство, — по праву наше. Семейное.
Она потянулась к журнальному столику, где лежала красивая шкатулка для украшений, которую Ирина опрометчиво оставила там утром. Вера Николаевна цапнула её, открыла крышку и бесцеремонно начала перебирать содержимое толстыми пальцами.
— О, золотишко… — протянула она, выуживая тонкую цепочку. — Вот это возьму. В ломбард сдам, хоть продуктов куплю нормальных. Считай, это первый взнос.
Ирина в два прыжка оказалась у дивана и выбила шкатулку из рук свекрови. Украшения со звоном рассыпались по полу, закатываясь под мебель.
— Только попробуйте ещё хоть раз прийти ко мне домой, Вера Николаевна, и я вызову полицию! Мне надоели ваши постоянные визиты по поводу вашего сына! Он мне больше никто! Запомните это! А уж вы тем более!
Она стояла над диваном, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Её трясло, но это была не истерика слабости, а дрожь готового к атаке хищника.
Вера Николаевна медленно подняла на неё глаза. В них не было страха перед угрозой полиции. В них было только презрение хабалки, уверенной в своей безнаказанности.
— Полицию? — переспросила она с издевкой. — На пенсионерку? На больную женщину? Да они приедут и тебя же оштрафуют за жестокое обращение со стариками! Ты посмотри на себя — здоровая кобыла, нависла над матерью! Ты никого не вызовешь, кишка тонка. Ты будешь платить, Ира. Иначе я буду приходить сюда каждый день. Я буду сидеть под твоей дверью. Я буду караулить тебя у работы и орать на всю улицу, что ты бросила мужа умирать с голоду!
Она снова потянулась к разбросанным украшениям, пытаясь подцепить с ковра золотой браслет.
— И вообще, — пропыхтела она, нагибаясь, — налей мне чаю. С лимоном. И бутерброд сделай. У меня от нервов сахар упал. Пока не поем, никуда не пойду. А ты пока подумай, сколько сможешь перевести Олегу прямо сейчас. Мне нужно пятьдесят тысяч. Прямо сейчас, на карту. Иначе я тут ночевать останусь. Прямо на этом диване.
Это было уже за гранью добра и зла. Эта женщина не просто нарушала границы — она их уничтожала, топтала грязными сапогами, упиваясь своей наглостью. Она была уверена, что Ирина, эта интеллигентная девочка в белом пальто, побоится скандала, побоится шума, побоится показаться «плохой» и в итоге откупится. Так всегда делал Олег, так всегда делали все вокруг Веры Николаевны — уступали, лишь бы не связываться с сумасшедшей бабой.
Ирина посмотрела на грязное пятно на обивке дивана. Потом на кусок грязи на ковре. Потом на затылок свекрови, которая уже деловито шарила руками по полу, собирая чужое золото. В голове у Ирины стало кристально ясно и пусто. Никаких переговоров. Никакой дипломатии. Время слов закончилось пять минут назад.
Она не стала кричать. Она не стала искать телефон, чтобы звонить в 112. Она просто шагнула к дивану, наклонилась и жестко, стальным хватом вцепилась в воротник драпового пальто Веры Николаевны. Ткань была грубой, колючей, но рука Ирины сжалась на ней как капкан.
— Э! Ты чего удумала?! — завопила свекровь, чувствуя, как её с силой дергают вверх.
— Встала! — рявкнула Ирина голосом, от которого, казалось, задребезжал хрусталь на люстре. — Встала и пошла вон!
Она дернула сильнее, заставляя грузную женщину оторваться от дивана. Вера Николаевна, не ожидавшая такой физической силы от «худосочной» невестки, по инерции подалась вперед, едва не клюнув носом пол.
— Руки убери! Убью! — заорала она, пытаясь развернуться и ударить Ирину, но та уже перехватила воротник второй рукой и с силой потащила свекровь к выходу из гостиной.
— Пошла! — выдохнула Ирина, толкая перед собой сопротивляющееся тело. — Я тебя предупреждала!
— Пусти, сука! — Вера Николаевна упиралась ногами, сбивая ковер в гармошку, цеплялась руками за косяк двери, оставляя на светлых обоях грязные полосы. — Я тебя засужу! Ты мне за всё заплатишь! Олег! Олег, они меня убивают!
Но Олега здесь не было. Здесь была только ярость Ирины, копившаяся годами, и теперь эта ярость нашла выход. Она тащила бывшую родственницу как мешок с мусором, не обращая внимания на визг, проклятия и попытки лягнуть её по ногам. Впереди был коридор и спасительная входная дверь.
Коридор превратился в поле боя. Тяжелое дыхание двух женщин перекрывало даже шум работающего телевизора в соседней комнате. Ирина тащила Веру Николаевну с упрямством муравья, несущего ношу в три раза больше собственного веса. Драповое пальто трещало по швам, воротник врезался в толстую шею свекрови, но та, казалось, обрела вес бетонной плиты. Она упиралась пятками в пол, оставляя черные полосы на светлом ламинате, и цеплялась за всё, до чего могла дотянуться: за угол шкафа, за вешалку, за воздух.
— Пусти, сумасшедшая! Я буду жаловаться! Я всем расскажу, что ты меня избила! — визжала Вера Николаевна, брызгая слюной. Её лицо, покрытое красными пятнами, исказилось от злобы и унижения.
Она попыталась вывернуться, и её тяжелая сумка, болтающаяся на локте, с размаху ударила Ирину по бедру. Металлическая пряжка больно врезалась в ногу, но это лишь подстегнуло ярость хозяйки квартиры. Боль сработала как катализатор. Ирина перехватила воротник поудобнее, сжав ткань так, что побелели костяшки, и сделала мощный рывок к входной двери.
— Вон! — выдохнула она сквозь зубы, не обращая внимания на боль в ноге.
Свекровь, потеряв точку опоры, проскользила по плитке прихожей. Её рука судорожно хваталась за дверной косяк, сдирая ногтями краску, но Ирина была неумолима. Она ударила плечом по двери, распахивая её настежь. В лицо пахнуло холодным сквозняком с лестничной клетки, запахом жареной картошки от соседей и пылью бетонных ступеней.
— Не имеешь права! Это квартира моего сына! Мы её… мы её вместе… — захлебывалась криком Вера Николаевна, пытаясь упереться ногами в порог.
— У твоего сына здесь нет даже гвоздя! — рявкнула Ирина.
Собрав последние силы, она уперлась рукой в мягкую, рыхлую спину свекрови и с силой толкнула её вперед. Вера Николаевна, потеряв равновесие, взмахнула руками, как подбитая птица, и вывалилась на грязную лестничную площадку. Она едва устояла на ногах, споткнувшись о соседский коврик, и тяжело привалилась плечом к обшарпанной стене подъезда.
В прихожей воцарился хаос. На полу валялся один сапог свекрови, который слетел с её ноги в процессе борьбы. Рядом лежала её вязаная шапка с нелепым помпоном, сбитая во время потасовки. Ирина, тяжело дыша, подхватила сапог и с брезгливостью швырнула его в проем открытой двери. Сапог ударился о ногу Веры Николаевны.
— Обувайся и проваливай, — ледяным тоном бросила Ирина.
— Ты… ты чудовище! — прохрипела свекровь, пытаясь натянуть сапог прыгающими руками. Её глаза бегали, полные ненависти и страха. — Ты пожалеешь! Олежка придет и разберется с тобой! Ты без нас никто! Ты сгниешь тут одна со своими деньгами!
Ирина наклонилась и подняла с пола шапку. Она посмотрела на этот комок дешевой синтетики, который еще пять минут назад был на голове женщины, пытавшейся её ограбить. В этом предмете было всё: и их мелочность, и их наглость, и их убогая уверенность в том, что им все обязаны.
— Забери свою дрянь, — сказала Ирина и с силой швырнула шапку прямо в лицо бывшей родственнице.
Шапка ударила Веру Николаевну по носу и упала на грязный бетон. Свекровь открыла рот, чтобы извергнуть новую порцию проклятий, но Ирина не дала ей шанса. Она увидела в глазах этой женщины то, что хотела увидеть — понимание. Понимание того, что кормушка закрылась. Навсегда. Что больше не будет вежливых улыбок, чая на кухне и перечислений на карту «по доброте душевной».
Ирина схватилась за ручку тяжелой входной двери.
— Забудь этот адрес, Вера Николаевна. И сыну передай: если он еще раз появится на моем пороге, я спущу его с лестницы точно так же. А теперь — пошла вон!
Свекровь, наконец обувшаяся, выпрямилась, поправляя сбившееся пальто. Она хотела что-то крикнуть, набрать в грудь воздуха для последнего удара, но перед её носом с оглушительным грохотом захлопнулась железная дверь. Звук удара металла о металл эхом разнесся по всему подъезду, ставя жирную, окончательную точку.
Щелкнул замок. Один оборот, второй. Потом ночная задвижка.
Ирина прижалась лбом к холодной поверхности двери. Сердце колотилось где-то в горле, руки мелко дрожали, но это была дрожь освобождения. Она медленно сползла по двери вниз, садясь на корточки прямо на полу прихожей, среди разбросанных вещей и грязи, оставленной сапогами свекрови.
Тишина в квартире была абсолютной. Никто больше не требовал денег, не обвинял её в успехе, не пытался вызвать чувство вины. Ирина посмотрела на испорченный пакет, на валяющуюся на диване шелковую блузку, на грязные следы на итальянской плитке. Всё это можно было отмыть, починить или выбросить. Главное, что мусор она уже вынесла. Самый главный, токсичный мусор в своей жизни.
Она поднялась, чувствуя странную легкость в теле. Подошла к зеркалу, поправила растрепавшиеся волосы. Из отражения на неё смотрела уставшая, но абсолютно спокойная женщина. Ирина глубоко вздохнула, чувствуя, как воздух наполняет легкие, и этот воздух был чистым. Она навсегда отрезала путь к своему кошельку и своей душе этой алчной семейке. И впервые за полгода она почувствовала себя по-настоящему дома…
