— Пей, кому говорю! Это не химия твоя аптечная, это чистый бобровый настой на кедровых орехах и медвежьем жире! — Ирина Павловна сунула под нос Софье столовую ложку, наполненную густой, маслянистой субстанцией темно-бурого цвета. Запах от ложки исходил такой, словно в тесной прихожей мгновенно сдохло небольшое животное и пролежало там неделю под палящим солнцем.
Софья инстинктивно отшатнулась, вжавшись спиной в вешалку с верхней одеждой. Холодная молния пуховика Игоря неприятно врезалась ей в лопатку, но отступать было некуда — спереди нависала массивная фигура свекрови, а сзади была стена.
— Ирина Павловна, я не буду это пить. Меня сейчас вывернет от одного запаха, уберите, пожалуйста, — твердо, стараясь не дышать носом, произнесла Софья, отворачивая лицо к зеркалу.
— Вот! — торжествующе воскликнул Виктор Петрович, с кряхтением стягивая с ног огромные зимние ботинки, на подошве которых таял грязный снег. Он был красным с мороза, шумным и занимал собой всё пространство узкого коридора, мгновенно вытеснив оттуда весь воздух. — Вывернет ее! Значит, организм слабый, зашлакованный. Очищаться надо, Софья, очищаться! Игорек, ну что ты стоишь, как неродной? Скажи жене, чтобы не дурила. Мать для кого старалась, настаивала три недели в погребе? Мы, между прочим, жир у егеря знакомого брали, за бешеные деньги!
Игорь, до этого молча переминавшийся с ноги на ногу и державший в руках пакет с гостинцами — банкой соленых огурцов и какой-то домашней колбасой, завернутой в промасленную газету, — наконец подал голос.
— Софь, ну правда. Мама же лучше знает. Она нас с сестрой вырастила, выкормила, ни одной болячки не было. Это же природный стимулятор, иммунитет поднимет. Глотни и запей водой, делов-то на секунду. Не обижай родителей, они с другого конца города ехали.
Софья посмотрела на мужа. В его глазах не было ни капли понимания, ни тени сочувствия. Там плескалось привычное, вялое желание угодить всем сразу, но в первую очередь — своей громкой, вездесущей матери. Игорь выглядел в этот момент не как тридцатилетний мужчина, глава семьи, а как большой, рыхлый мальчик, которого забыли забрать из продленки, и теперь он виновато улыбается воспитательнице.
— Я не обижаю, я забочусь о своем желудке, — Софья попыталась боком протиснуться мимо свекрови в сторону кухни, но Ирина Павловна стояла насмерть, как пограничный столб на контрольно-пропускном пункте.
Она была одета в свое лучшее парадное платье с люрексом, которое опасно натянулось на ее внушительной груди, а поверх него уже был повязан кухонный фартук, который она предусмотрительно привезла с собой. Свекровь искренне считала, что у Софьи «нормальных тряпок» в доме нет, а пачкать платье о «нестерильную» кухню невестки она не собиралась.
— Желудок у нее, видите ли, — фыркнула Ирина Павловна, все еще держа ложку наготове, как заряженное оружие. — А о матке ты подумала? О трубах своих подумала? Они у тебя, небось, слиплись от этих ваших суши и пиццы. Ты посмотри на себя в зеркало. Кожа прозрачная, вены просвечивают, бедра узкие — как у подростка недокормленного. Где там плоду закрепиться? Ему там холодно и голодно! Там же сквозняк гуляет!
— Мама права, Соня, — поддакнул Игорь, уже помогая матери снять пальто, но стараясь не пролить содержимое ложки. — Ты в последнее время и правда бледная. Может, витаминов не хватает. А тут натурпродукт, никакой химии.
— Это не витамины, Игорь, это жир неизвестного происхождения! — голос Софьи стал жестче, металлические нотки зазвенели в тесной прихожей. — Мы договаривались, что этот ужин будет просто ужином. Без лекций, без знахарства, без обсуждения моих внутренних органов. Просто еда и общение. Ты обещал.
Виктор Петрович громко хохотнул, проходя в гостиную и по-хозяйски плюхаясь на диван, даже не помыв руки. Пружины жалобно скрипнули под его весом.
— Просто еда — это в ресторане, девочка. А в семье все должно быть с пользой для дела. Мы сюда не чаи гонять приехали, а решать демографическую проблему рода. Время-то тикает. Игорю уже тридцатник, тебе двадцать семь. В наше время у людей уже по двое детей в школу ходили, а вы всё «планируете». Планировщики, блин. У тебя часики не просто тикают, они уже набат бьют!
Ирина Павловна, видя, что ложкой действовать в коридоре неудобно и момент упущен, решительно вылила вонючее содержимое обратно в трехлитровую банку, которую до этого прятала в сумке-тележке. Она с силой закрутила крышку и сунула тяжелую емкость в руки Игорю.
— Поставь в холодильник, на среднюю полку, там температура самая подходящая. Будешь давать ей по столовой ложке утром натощак и вечером перед… ну, перед этим самым делом. Разогревает кровь, говорят, прям бурлит всё внутри. Игорек, и сам глотни, для крепости стержня не помешает, а то ты у меня тоже какой-то квелый последнее время.
Игорь послушно кивнул, прижимая банку к груди, словно святыню, и понес её на кухню. Софья осталась один на один со свекровью в коридоре. Ирина Павловна окинула невестку цепким, рентгеновским взглядом, задержавшись на животе, скрытом под свободным домашним свитером крупной вязки.
— Что надела-то? Балахон какой-то, — недовольно цокнула языком свекровь. — Живот прячешь? Или скрываешь, что там пусто? Игорь говорил, у тебя задержка была два дня. Пришли?
— Ирина Павловна, это мое дело, — Софья почувствовала, как к лицу приливает жар, но не от стыда, а от бешенства.
— Какое к черту твое дело? — свекровь шагнула ближе, пахнув тяжелыми духами «Красная Москва» вперемешку с резким запахом той самой настойки. — Ты замужем за моим сыном. Твое тело теперь — это инструмент продолжения нашей фамилии. Если инструмент барахлит, его надо чинить. Или менять. Ты меня поняла? Не смотри на меня волком. Я добра желаю.
Она не угрожала, она констатировала факт. В её голосе не было злобы, только сухая, хозяйская озабоченность, с какой опытный фермер осматривает корову перед покупкой, проверяя зубы и вымя.
— Я здорова. Врачи говорят, что у нас все в порядке, нужно просто время и меньше стресса, — Софья попыталась выстроить хоть какую-то защиту, отступая вглубь коридора.
— Врачи… — пренебрежительно махнула рукой свекровь, поправляя прическу перед зеркалом и стряхивая с плеча невидимую пылинку. — Они тебе таблеток напишут, гормонов этих американских, чтобы ты вообще высохла и усы начали расти. Я вот привезла календарь, будем сверять.
Из кухни вернулся Игорь. Он уже успел открыть банку с солеными огурцами и жевал один на ходу, капая рассолом на ламинат. Вид у него был довольный и совершенно беспечный.
— Ну что, девчонки, о чем секретничаем? — весело спросил он, не замечая, как побелело лицо его жены и как напряглась ее шея. — Мам, там стол накрыт, только горячее достать. Софья утку запекла, как ты учила, с яблоками.
— С яблоками — это хорошо, — кивнула Ирина Павловна, проходя мимо Софьи и намеренно задев её бедром, отодвигая с дороги, как ненужный предмет мебели. — Яблоки — это железо. Тебе полезно, а то ходишь как моль бледная, смотреть страшно. Пошли, Витя уже, небось, проголодался, вон как сопит. А после еды займемся делом. Я там схему новую нашла, по лунным суткам, надо высчитать благоприятный азимут кровати.
Игорь подмигнул жене, вытирая мокрые от рассола руки о джинсы:
— Видишь, Соф, мама подготовилась. Всё будет пучком. Ты только не злись, ладно? Они же добра желают, внуков хотят. Ну потерпи ты ради меня.
Он пошел за матерью в комнату, оставляя Софью одну в темном коридоре. Она смотрела на мутные капли рассола на полу и чувствовала, как внутри нее, вместо желанного ими ребенка, начинает расти что-то темное, тяжелое и очень злое. Это чувство распирало грудную клетку, мешая вдохнуть спертый воздух квартиры, который теперь казался отравленным чужим присутствием.
Гостиная, обычно уютная и тихая, мгновенно наполнилась суетой и чужеродной энергией. Запах запеченной утки с яблоками, над которой Софья колдовала три часа, теперь казался неуместным, словно на операционном столе кто-то решил накрыть банкет. Виктор Петрович, не дожидаясь приглашения, уже подцепил вилкой кусок колбасы с тарелки и громко жевал, роняя крошки на скатерть.
Но Ирину Павловну еда интересовала в последнюю очередь. Она отодвинула вазу с фруктами на край стола, освобождая плацдарм для главного действа, и водрузила перед собой пухлый, потрепанный ежедневник в дерматиновой обложке. Из него торчали разноцветные стикеры, словно закладки в бухгалтерской книге.
— Ну-с, приступим к аналитике, пока головы свежие, — заявила она, надевая очки на кончик носа и строго глядя поверх оправы на сына и невестку. — Садитесь ближе. Игорь, подвинь стул. Софья, не маячь, сядь напротив, я должна видеть твои глаза.
Софья опустилась на край стула, чувствуя себя школьницей, вызванной на педсовет за курение в туалете. Игорь сел рядом с матерью, заглядывая в ежедневник с видом прилежного ученика.
— Итак, смотрим прошлый месяц, — Ирина Павловна послюнявила палец и перелистнула страницу. — Четырнадцатое число. Базальная температура тридцать семь и один. Слизь, простите за подробность, вязкая. Это был пик, золотое время! А вы чем занимались?
Софья почувствовала, как пол уходит из-под ног. Кровь отхлынула от лица, руки похолодели. Она перевела взгляд на мужа, надеясь, что это какая-то чудовищная шутка, но Игорь лишь виновато шмыгнул носом.
— Откуда… — голос Софьи дрогнул, она с трудом протолкнула слова через пересохшее горло. — Откуда вы знаете про температуру? Я измеряла её утром, в ванной. Я никому не говорила. Даже Игорю… почти.
Она вспомнила. Игорь заходил, спрашивал, как самочувствие, интересовался цифрами на градуснике, говорил, что читал, будто это важно для её здоровья. Она думала, он заботится. Она думала, ему не все равно.
— Как это «откуда»? — удивилась свекровь, не отрываясь от графика. — Игорь мне скидывает данные каждое утро. Сразу, как ты ему скажешь. Мы ведем динамику уже полгода. Ты думаешь, дети от святого духа получаются? Тут математика нужна, расчет!
— Ты отправлял маме мой график базальной температуры? — тихо спросила Софья, глядя мужу прямо в глаза. — Ты каждое утро писал отчет о состоянии моей матки своей матери?
Игорь поморщился, словно от зубной боли, и развел руками, задев локтем тарелку с салатом.
— Сонь, ну зачем ты так утрируешь? Какая матка? Это просто цифры. Мама умеет их анализировать, у нее опыт, она зоотехником двадцать лет отработала, она циклы чувствует нутром! Я просто хотел помочь. Мы же команда, мы делаем одно дело.
— Зоотехником? — переспросила Софья, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Ты сравниваешь меня с племенной кобылой?
— Прекрати истерику! — стукнула ладонью по столу Ирина Павловна, да так, что подпрыгнули вилки. — Не передергивай! Мы о продолжении рода говорим, о святом! А ты эгоизм свой включаешь. Вот, смотри сюда! Четырнадцатого числа, в самый ответственный момент, вы поперлись в кино! На вечерний сеанс!
Она ткнула пальцем в дату, обведенную красным маркером и жирно перечеркнутую крестом.
— Игорь мне написал: «Мы в кино». Я ему звоню, говорю: «Срочно домой, момент уходит!», а он трубку не берет. Вы вернулись в час ночи, уставшие. Какой там процесс? Там уже организм спать хотел! Вы просто спустили шанс в унитаз!
Виктор Петрович, прожевав колбасу, налил себе стопку водки из запотевшей бутылки и назидательно поднял палец:
— Дисциплина, молодежь, это основа всего. В армии как? Прозвучала команда «Отбой» — все спят. Прозвучала команда «К станку» — встал и работаешь. А вы расхлябанные. Кино, вино… Внуков нам когда нянчить? На пенсии? Так мы уже на ней!
Софья смотрела на этих людей и не узнавала их. Точнее, она видела их впервые без масок вежливости. Перед ней сидели не родственники, а комиссия по приемке товара. Они обсуждали её тело, её интимную жизнь, её физиологию так буднично и грубо, словно речь шла о ремонте карбюратора.
— Игорь, — Софья сделала последнюю попытку достучаться до мужа. — Ты понимаешь, что это ненормально? Ты обсуждаешь с мамой, когда мы спим и как мы это делаем. Ты не видишь в этом проблемы?
— Софья, ну мама же хочет как лучше, — заныл Игорь, избегая её взгляда и теребя салфетку. — Она просто контролирует процесс, чтобы мы не ошиблись. Мы уже год пытаемся, и ничего. Может, мы что-то не так делаем? А у мамы статистика. Вон, посмотри, у нее все записано: и дни, и позы, и даже твое настроение.
Ирина Павловна победно кивнула, переворачивая страницу.
— Именно! Настроение у тебя, милочка, вечно кислое. А для зачатия нужна радость, энтузиазм! Ты должна принимать мужа с восторгом, а не как повинность отбывать. Я вот тут пометила: двадцатого числа ты жаловалась на головную боль. Это психосоматика. Ты подсознательно отвергаешь семя моего сына. Блоки ставишь!
— Блоки… — эхом повторила Софья.
Ей казалось, что стены комнаты сужаются, давя на виски. Воздух стал плотным, липким. Она сидела за собственным столом, в собственной квартире, но у неё не было права голоса. Её расчленили на графики, цифры и прогнозы. Её личное пространство было вывернуто наизнанку и подшито в этот жуткий дерматиновый блокнот.
— Короче так, — подытожила Ирина Павловна, захлопывая ежедневник с гулким хлопком. — В этом месяце контроль будет жестче. Игорь, я тебе скину приложение, поставишь ей на телефон. Оно с моим синхронизируется. Буду видеть все изменения в реальном времени. И никаких кино в овуляцию. Виктор Петрович вас отвезет на дачу, там воздух свежий, грядки вскопаете — кровообращение улучшится, и займетесь делом. Без интернета и глупостей.
— Отличный план! — гаркнул свекор, наливая вторую. — На природе оно сподручнее. И баньку истопим.
Игорь посмотрел на жену с надеждой: — Ну вот, Соф, видишь? Всё решили. Дача — это же здорово, отдохнем.
Софья молчала. Она смотрела на мужа и видела, как тонкая нить, связывавшая их, натягивается до предела, готовая лопнуть с оглушительным звоном. Она поняла, что для Игоря нет никаких «нас». Есть только он и его мама, а Софья — лишь временный, досадный в своей неисправности придаток к их общему безумию.
За столом воцарилась та особенная, плотная атмосфера, которая бывает, когда люди едят не ради удовольствия, а ради насыщения перед боем. Виктор Петрович, опрокинув уже третью стопку запотевшей водки, раскраснелся еще больше. Его лицо приобрело оттенок переспелого помидора, а глаза заблестели масляным, сальным блеском. Он отложил вилку, которой только что терзал утиную ножку, и шумно вытер губы тыльной стороной ладони, проигнорировав накрахмаленную салфетку.
— Вот вы все графики чертите, цифры считаете, — гулко начал он, обводя присутствующих мутным взглядом. — Мать у нас, конечно, голова, стратегию дает. Но тактика, Игорек, тактика — это мужское дело. Тут механика нужна. Гидравлика, если хочешь.
Софья почувствовала, как кусок мяса застрял у нее в горле. Она отложила приборы, стараясь не звенеть ими о фарфор, и посмотрела на свекра. Ей хотелось закрыть уши, исчезнуть, провалиться на этаж ниже к соседям, но она сидела, словно приклеенная, парализованная абсурдностью происходящего.
— Пап, ты о чем? — с набитым ртом спросил Игорь, преданно глядя на отца. Он всегда слушал родителя с открытым ртом, считая его эталоном житейской мудрости, хотя вся мудрость Виктора Петровича сводилась к умению громко кричать и чинить старые «Жигули» с помощью изоленты.
— О физике, сын! О законе всемирного тяготения! — Виктор Петрович назидательно поднял указательный палец, на котором блестело обручальное кольцо, вросшее в плоть. — Вы как этим делом занимаетесь? Небось, легли, попыхтели и на боковую? А это в корне неверно! Семя — оно ж, как вода, течет туда, где ниже.
Ирина Павловна, вместо того чтобы одернуть мужа, кивнула, подкладывая себе салат с майонезом.
— Отец дело говорит. Слушай, Игорь, мотай на ус. Я, между прочим, когда тобой забеременела, полчаса в позе «березка» стояла у стенки. Кровь к голове приливала, в ушах звенело, а я стояла! Потому что цель была!
— Вот! — гаркнул свекор, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнула солонка. — Гравитация! А у Софьи твоей, я смотрю, строение такое… специфическое. Таз узкий, наклон, видать, неправильный. Ей просто так лежать нельзя. Ей надо помогать природе.
Он потянулся через стол, едва не макнув рукав рубашки в соусник, и схватил солонку и перечницу, начиная выстраивать какую-то композицию.
— Смотри сюда, Игорь. Вот это — она, — он ткнул в солонку. — А вот это — ты. Если ты заходишь под стандартным углом, КПД падает. Потери материала идут колоссальные. Мы в армии, когда технику в болото загоняли, знали: главное — угол атаки. Тебе надо её, — он кивнул в сторону бледной Софьи, — подушками обложить. Под поясницу — две думки, ноги — на плечи. И чтоб угол был градусов сорок пять, не меньше! Как рампа у грузового самолета!
Софья почувствовала, как краска стыда заливает шею и щеки. Это было уже не просто вмешательство в личную жизнь, это было публичное препарирование их интимной близости. Свекор рассуждал о ней, как о неисправном карбюраторе, который нужно «продуть» и правильно выставить.
— Виктор Петрович, прекратите, — тихо сказала она, сжимая скатерть под столом так, что побелели костяшки пальцев. — Это омерзительно. Мы за столом, мы едим.
— Омерзительно — это когда род прерывается из-за глупости! — отрезал свекор, не глядя на неё. Его сейчас интересовал только сын. — Ты, Софья, помолчи. Ты свою функцию пока не выполняешь, так хоть послушай опытных людей. Игорек, еще момент. Глубина проникновения. Ты, может, жалеешь её, осторожничаешь? А тут надо жестче! Чтобы, значит, до самого дна достать, пробить, так сказать, затор!
Игорь, вместо того чтобы встать и заткнуть отцу рот, вместо того чтобы защитить жену от этой пьяной похабщины, достал телефон.
— Пап, погоди, я в заметки запишу. Под поясницу две подушки, ноги на плечи… А после процесса сколько лежать надо? Мама говорила про березку, но у нас кровать мягкая, неудобно.
— Минут сорок пусть лежит, — авторитетно заявила Ирина Павловна, пережевывая утку. — И не шевелится. А лучше — ноги к стене прислонить. И пусть не моется сразу. А то у нее эта мания чистоты, в душ бежит через минуту. Всё смывает! Всё добро переводит! Ты, Игорь, проследи. Дверь в ванную закрой на ключ, если надо. Пусть впитывает!
Софья смотрела на них. На жирные губы свекра, который рассуждал о «пробивной силе». На деловитое лицо свекрови, которая советовала запереть её в комнате, как провинившуюся собаку. И на мужа. На своего Игоря, который сидел, уткнувшись в экран смартфона, и быстро печатал, кивая в такт словам отца: «Ага… не мыться… понял… жестче…».
В этот момент что-то внутри Софьи умерло. Не с грохотом, не со взрывом, а тихо, как выключается свет в пустой комнате. Умерла надежда, что он поймет. Умерла иллюзия, что у них есть семья. Перед ней сидели три чужих человека, объединенных одной безумной идеей, в которой ей отводилась роль инвентаря.
— А еще, — не унимался Виктор Петрович, входя в раж и наливая четвертую, — есть народный метод. Спринцевание содой перед актом. Среду поменять надо, кислая она у тебя, Софья, видать. Всё живое там гибнет, как в кислоте. Ты, мать, рецепт помнишь?
— Помню, конечно. Чайная ложка на стакан теплой воды, — отозвалась Ирина Павловна. — Игорек, запиши. Завтра же начните. Сода копейки стоит, а эффект — бомба.
— И гимнастику! — добавил свекор, уже почти крича. — Мышцы там слабые, рыхлые. Пусть сжимает-разжимает, пока сериал смотрит. Тренировать надо аппарат, а не на диване сидеть! А то ишь, цаца какая, обижается она. Мы тут ей научную базу подводим, а она нос воротит!
Игорь поднял глаза от телефона, лицо его было серьезным и одухотворенным, как у студента перед экзаменом.
— Всё записал. Пап, спасибо. Реально, мы про физику как-то не думали. Софья, ты слышала? Завтра купим соду и попробуем по новой схеме. Папа говорит, сто процентов сработает.
Он улыбнулся ей. Улыбнулся той самой мягкой, виноватой улыбкой, которую она раньше любила. Но сейчас эта улыбка казалась оскалом предателя. Он не просто сдал её этим людям. Он пригласил их в их постель, раздвинул перед ними её ноги и предложил поучаствовать советом.
Софья медленно перевела взгляд на свою тарелку. Утка с яблоками остыла, жир застыл белесыми разводами, напоминая воск. Ей стало физически дурно от вида еды, от запаха перегара, от звука их голосов. Чаша терпения, которую они наполняли весь вечер по капле, переполнилась. Последняя капля — «сода» и «запереть в ванной» — упала с тяжелым, глухим стуком.
Она поняла, что больше не сможет проглотить ни кусочка. Ни еды, ни этого унижения.
Виктор Петрович только открыл рот, чтобы добавить что-то про «угол наклона» и важность правильного питания для качества сперматозоидов, как его прервал влажный, чавкающий звук. Софья медленно, не мигая, взяла свою тарелку с недоеденной уткой, с которой стекал остывший, белесый жир, и перевернула её прямо на накрахмаленную, праздничную скатерть.
Густое коричневое пятно от соуса мгновенно начало расползаться по белоснежной ткани, поглощая вышитые цветы. Жир капал на колени Игорю, но тот даже не шелохнулся, застыв с телефоном в руке. В комнате не повисла тишина — нет, телевизор продолжал бубнить что-то веселое, а холодильник на кухне привычно гудел, но люди за столом замерли, словно механизм их безумия на секунду дал сбой.
— Ты что творишь, дура?! — взвизгнула Ирина Павловна, первой выходя из ступора. Она схватила салфетку и начала судорожно промокать пятно, словно это была смертельная рана на теле любимого сына. — Это же лен! Ручная работа! Ты совсем умом тронулась на почве своих гормонов?
Софья встала. Она не чувствовала дрожи в ногах, не чувствовала подступающих слез. Наоборот, внутри неё вдруг стало кристально чисто и холодно, как в морозное утро. Она посмотрела на мужа, который испуганно стряхивал кусок печеного яблока со своих джинсов, и поняла, что видит его в последний раз.
— Твои родители обсуждают мои женские органы за праздничным столом и решают, в какой позе нам зачинать наследника! А ты позволяешь им называть меня неспособной родить только потому, что я не забеременела в первый месяц брака! Мне не нужен ребенок в этом сумасшедшем доме! Я ухожу туда, где мое тело — это мое дело!
— Софья, сядь! — рявкнул свекор, багровея лицом. — Не устраивай цирк! Мы тут серьезные вещи обсуждаем, а ты посуду портишь! Ишь, характер показывает! Жена должна быть покорной, как глина, а ты — камень!
Игорь наконец отложил телефон. В его глазах читался не страх потери, а раздражение человека, которому испортили комфортный вечер.
— Сонь, ну правда, перебор. Мама старалась, готовилась, а ты… Ну погорячились, ну с кем не бывает? Сядь, давай уберем всё, успокоимся. Нам же еще соду пробовать, помнишь?
Это «помнишь» стало финальным аккордом. Софья даже не усмехнулась. Она просто развернулась и вышла из гостиной.
В спальне она действовала быстро и методично, как солдат при эвакуации. Никаких перебираний вещей, никаких сентиментальных взглядов на совместные фотографии. Паспорт, телефон, зарядка, ноутбук. Смена белья и джинсы в спортивную сумку. Всё, что было куплено на «общие» деньги, осталось на полках. Календари овуляции, заботливо разложенные свекровью на тумбочке, полетели в мусорную корзину вместе с начатой пачкой витаминов.
Игорь стоял в дверном проеме, привалившись плечом к косяку. Он не пытался её остановить, не хватал за руки. Он просто смотрел и жевал губу, всем своим видом показывая, как он разочарован её поведением.
— Ты сейчас уйдешь, а обратно я тебя не пущу, — сказал он тоном обиженного ребенка, у которого отбирают игрушку. — Мама говорит, что такие психические припадки — это признак дурной наследственности. Подумай хорошо. Кому ты нужна, пустая, в двадцать семь лет?
— Себе, Игорь. Я нужна себе, — ответила Софья, застегивая молнию на сумке. — А ты оставайся с мамой. У вас идеальный брак. Третий лишний наконец-то уходит.
Она прошла мимо него, даже не задев плечом. В коридоре надела пуховик, обулась. Из гостиной доносился звон посуды и возмущенный голос Ирины Павловны, которая, очевидно, подсчитывала убытки от испорченной скатерти. Софья открыла входную дверь. Холодный воздух подъезда ударил в лицо, и это было лучшее, что она чувствовала за последние полгода. Она вышла и аккуратно, без хлопка, закрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел, обрывающий прошлую жизнь.
В квартире Игоря воцарилась деловая атмосфера. Ирина Павловна уже свернула испорченную скатерть и бросила её в угол. Виктор Петрович разлил остатки водки по рюмкам, не обращая внимания на отсутствие невестки.
— Ну и скатертью дорога, — проворчал он, опрокидывая стопку. — Я сразу говорил — бракованная. Узкая, злая, бестолковая. Ни кожи, ни рожи, ни потомства. Ты, Игорек, не кисни. Баб на свете много, а роду нашему продолжение нужно качественное.
Игорь сел на место Софьи, отодвинул её перевернутую тарелку и взял кусок утки руками.
— Да я не кисну, пап. Просто время жалко. Год потеряли. Она реально какая-то зажатая была. Никакого понимания процесса.
Ирина Павловна, уже успокоившись, достала свой пухлый блокнот и вырвала оттуда несколько страниц с графиками Софьи. Скомкала их и брезгливо отложила в сторону.
— Ничего, сынок. Опыт — сын ошибок трудных. Зато теперь мы знаем, что искать. Нам нужна девушка с широким тазом, из многодетной семьи, покладистая. Кстати, у тети Вали с третьего подъезда дочка развелась недавно. Кровь с молоком, двое детей уже есть, значит, проверенная, рожать умеет. Организм рабочий, настроенный.
— Ленка, что ли? — оживился Игорь, пережевывая мясо. — Симпатичная. И готовит вкусно, я помню, она пироги приносила.
— Вот! — Ирина Павловна назидательно подняла вилку. — Завтра же зайду к Вале, поговорю. Скажу, что место вакантно. А эту истеричку забудь. Она свою функцию не выполнила, списанный материал. Ешь давай, тебе силы нужны. Нам еще наследника делать, работы непочатый край.
Игорь кивнул, соглашаясь. Семья сплотилась еще крепче, избавившись от инородного тела. Они сидели за столом, жевали остывшую утку и обсуждали параметры новой кандидатки, совершенно забыв о том, что еще пять минут назад здесь был другой человек. Для них Софьи больше не существовало. Был только план, график и биологическая задача, которую они намерены были выполнить любой ценой…
