— Твой брат пропил свою квартиру, а теперь ты хочешь притащить его к нам, чтобы он спал в одной комнате с нашими детьми? Ты говоришь, ему надо помочь, а я говорю, что он алкаш и тунеядец! Я не пущу этого человека в дом, мне плевать, что он твоя родня! Пусть идёт работать и снимает койку в общаге! — возмущалась Елена, нависая над сидящим на пуфике мужем, который только что вернулся с работы, но даже не успел снять второй ботинок.
Её голос, срывающийся на визг, рикошетил от стен тесной прихожей, заполняя собой всё пространство. В воздухе повисло тяжелое электрическое напряжение, от которого, казалось, вот-вот лопнет плафон под потолком.
Михаил замер, держа в руках грязный, разлохмаченный шнурок, и тяжело, со свистом засопел. От его влажной куртки, которую он так и не расстегнул, пахло улицей, мокрой псиной и тем специфическим, въедливым запахом дешевого табака и перегара, который всегда прилипал к нему после встреч с «младшеньким». Он медленно поднял на жену глаза, налитые свинцовой усталостью и глухим, загнанным раздражением.
— Лен, ну не начинай, а? — голос Михаила прозвучал хрипло, с жалкими просящими нотками, которые мгновенно взбесили Елену еще больше. — Он внизу, у подъезда. На улице ноябрь, ледяной дождь со снегом лупит. Куда он пойдет? Светка его выставила час назад, вещи в мусорный пакет покидала и личинку замка сменила, пока он за хлебом ходил. Он же не чужой человек, Лен. Перекантуется пару дней, пока работу найдет, и съедет. Не могу я его на лавке оставить, он же просто замерзнет насмерть.
— Замерзнет? — Елена зло, отрывисто рассмеялась, и этот смех прозвучал как скрежет металла по стеклу. — Такие, как твой Витя, не замерзают. Они переживут нас всех, потому что отлично умеют сосать кровь из таких бесхребетных идиотов, как ты. «Пару дней»? Миша, ты меня за дуру держишь или у тебя память отшибло? Помнишь, как он у нас жил «неделю» три года назад? Помнишь?! Я потом полгода клопов выводила и запах его гнилых носков из дивана выбивала! Он тогда тоже «работу искал». А нашел только мои заначки в шкатулке, которые я на зимние сапоги откладывала!
Она сделала шаг назад и демонстративно скрестила руки на груди, всем своим видом показывая, что проход в квартиру закрыт наглухо. Это была не поза обиженной женщины, а боевая стойка вышибалы, готового к драке. Елена прекрасно представляла, что сейчас происходит внизу, за железной дверью подъезда: Виктор, наверняка уже поддатый для «сугрева», в своей вечной засаленной куртке, с тем самым мусорным пакетом, о котором говорил муж, стоит, переминаясь с ноги на ногу, и ждет, когда «добрый брат» сломает сопротивление «злой мегеры».
— Он изменился, Лен, правда, — Михаил наконец стянул ботинок и с досадой швырнул его в угол. Кусок жирной грязи с подошвы отлетел и прилип к белоснежному плинтусу. Елена дернулась, будто её ударили, но промолчала, лишь глаза её сузились, превратившись в две ледяные щели. — Ему просто катастрофически не везет с бабами. Эта Светка — стерва, каких поискать. Обобрала его до нитки, пользовалась им, пока деньги были, и выкинула, как собаку. Я ему на кухне постелю, на раскладушке. Детей он не тронет, обещаю. Утром встанет, умоется и уйдет по делам. Ну будь ты человеком! У него ни копейки в кармане, телефон сел. Что мне, смотреть, как он под козырьком загибается?
— А хоть бы и загибается! — рявкнула она, чувствуя, как внутри закипает темная волна ненависти. — Ты говоришь, на кухне? У нас кухня шесть метров, Миша! Там холодильник гудит, там мы едим, и дети завтракать приходят в семь утра. Ты хочешь, чтобы они, жуя кашу, увидели это опухшее, вонючее тело, которое будет храпеть, пердеть и пускать слюни на мой чистый пол? Ты совсем мозги пропил вместе с ним?
Елена резко развернулась и прошла вглубь коридора, к дверному проему кухни, но не зашла внутрь, а встала на границе, словно часовой. Оттуда пахло ванилью и домашним теплом — она пекла печенье вечером, стараясь создать уют, который сейчас рушился на глазах. Она представила, как сюда ввалится Виктор — в грязных джинсах, с черными траурными каймы под ногтями и амбре из перегара, смешанного с запахом немытого тела — и её затошнило. Физически, до спазмов в желудке.
Михаил тяжело поднялся с пуфика и поплелся к ней, шаркая носками по ламинату. Он выглядел жалким, сгорбленным, но в его мутном взгляде уже разгорался тот самый упрямый, бычий огонек, который появлялся всегда, когда он чувствовал, что его загоняют в угол. Ему было стыдно перед братом, стыдно перед женой, но признать свою неправоту значило расписаться в собственной мужской несостоятельности.
— Ты жестокая, Лена, — буркнул он, пытаясь обойти её, чтобы пройти к раковине. — Родная кровь на улице пропадает, а ты про пол чистый думаешь да про свой комфорт. Квартира, между прочим, общая. Я тоже тут живу и имею право голос подать. Я не друзей-собутыльников зову на пьянку, а брата родного, который в беде.
— В беде? — Елена толкнула его в плечо, не давая пройти. Её лицо побелело от ярости, губы дрожали. — Беда — это болезнь неизлечимая. Беда — это пожар или наводнение. А то, что твой Витя просрал двушку родителей, которую они ему одному оставили, а не тебе, заметь! — это не беда. Это идиотизм, распущенность и алкоголизм. Он ее продал, деньги вложил в какую-то левую пирамиду, прогорел и теперь ходит по родственникам побирается. А ты, как верный пес, виляя хвостом, тащишь это дерьмо в нашу нору. Где он мыться будет? В нашей ванной? В той, где я детей купаю?
— Помоется и продезинфицирует за собой! — Михаил повысил голос, пытаясь перекричать её логику. — Не делай из него монстра!
— Я не делаю, он и есть монстр! — Елена ткнула пальцем в сторону входной двери. — У него вши, Миша! Я в прошлый раз видела, как он голову чесал, когда заходил денег занять. Ты хочешь педикулез детям принести? Ты хоть представляешь, сколько стоит вывести вшей у двоих детей с длинными густыми волосами? Или тебе плевать? Главное — братик доволен, братик в тепле?
— Хватит! — Михаил дернулся к домофонной трубке, висевшей на стене в коридоре. — Я не могу больше слушать этот бред. Я открою дверь. Пусть зайдет, согреется, а там решим.
Елена среагировала мгновенно. Она бросилась наперерез и закрыла собой аппарат домофона, прижавшись к стене спиной и раскинув руки в стороны, словно распятая на собственном благополучии.
— Только через мой труп, — тихо, но отчетливо, с металлической твердостью произнесла она, глядя мужу прямо в глаза. — Нажмешь кнопку — и это будет последнее, что ты сделаешь в этом доме как мой муж.
Михаил отшатнулся от стены, словно обжегшись о ледяной взгляд жены. Его рука, занесенная над трубкой домофона, безвольно упала вдоль тела. Он понимал, что физически оттолкнуть Елену не сможет — не потому что она сильнее, а потому что это была черта, за которой заканчивался семейный скандал и начиналась уголовщина. Тяжело дыша, он развернулся и, шаркая носками, поплелся на кухню, где яростно дернул кран, пуская струю холодной воды в металлическую мойку.
Елена не осталась в коридоре. Она тенью скользнула за ним, встав в проходе и скрестив руки на груди. Теперь, когда первый натиск был отбит, в ней проснулась холодная, расчетливая злость — та самая, с которой она обычно торговалась на рынке или отчитывала нерадивых коммунальщиков.
— Ты воды попей, Миша, попей, — сказала она с ядовитой заботой, наблюдая, как муж жадно глотает воду прямо из-под крана, даже не взяв стакан. — Может, мозги остынут. А заодно вспомни, как в прошлый раз твой «несчастный» брат перепутал туалет с корзиной для белья. Вспомнил? Я тогда твои джинсы выкинула, потому что стирать это было выше моих сил.
Михаил вытер мокрый подбородок рукавом и грузно опустился на табурет. Кухня, вылизанная Еленой до блеска, казалась ему сейчас операционной — стерильной, холодной и враждебной. Тиканье настенных часов звучало как удары молотка.
— Это было всего один раз, он перебрал, с кем не бывает, — пробурчал он, глядя в стол и избегая встречаться с ней глазами. — Лен, ну мы же не звери. Я не прошу прописывать его здесь. Пару дней, понимаешь? Всего пару дней. Он помоется, отоспится, придет в себя. Я сам договорюсь с кем-нибудь на стройке, пристрою его разнорабочим. Ему просто нужен старт. Толчок. А ты уперлась рогом: «Нет и всё».
— Какой старт, Миша? Какой толчок? — Елена подошла к столу и ударила ладонью по клеенке так, что сахарница подпрыгнула. — Ты ему этот «толчок» даешь каждые полгода! И каждый раз он летит не вверх, а еще глубже в яму! Ты помнишь, как он украл у Дениса пять тысяч, которые ребенку бабушка на день рождения подарила? Помнишь? Он сказал, что «одолжил», а сам купил на них паленой водки и угощал каких-то бичей в парке! А Денис плакал неделю!
Михаил поморщился, словно от зубной боли. Это воспоминание было самым стыдным, самым болезненным, и Елена била точно в цель, не зная жалости.
— Он вернул бы… — неуверенно начал он.
— Вернул бы?! — перебила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Чем? Пустыми бутылками? Своей печенью? Миша, очнись! Твой брат — паразит. У него нет дна. Если ты пустишь его сейчас, завтра здесь будут его дружки. Послезавтра у нас пропадет телевизор или, не дай бог, мое золото. А через неделю наши дети будут знать весь матерный словарь, потому что дядя Витя не умеет разговаривать по-другому! Ты готов объяснить пятилетней Маше, почему дядя спит на кухне в луже собственной мочи и почему от него пахнет, как от помойного бака?
— Да не будет этого! — заорал Михаил, вскакивая с табурета. Его лицо пошло красными пятнами. — Ты сгущаешь краски! Ты специально всё преувеличиваешь, чтобы выставить меня идиотом! Ты просто ненавидишь его, потому что он не такой «правильный», как ты! Тебе лишь бы все по полочкам, чтобы красиво, чтобы перед соседями не стыдно. А то, что у человека жизнь рухнула — тебе плевать! Меркантильная ты баба, Ленка. Сухая и черствая.
Елена усмехнулась. Это была страшная усмешка, от которой у Михаила похолодело внутри. Она медленно подошла к холодильнику, открыла его и достала кастрюлю с супом. Спокойно, без лишних движений поставила её на плиту.
— Меркантильная, говоришь? — тихо переспросила она, не оборачиваясь. — Значит, заботиться о том, чтобы мои дети ели нормальную еду, а не прятали куски хлеба, потому что дядя Витя сожрал все, что было в холодильнике за ночь — это меркантильность? Значит, хотеть, чтобы в доме пахло чистотой, а не перегаром и гнилыми зубами — это черствость? Отлично, Миша. Пусть я буду сукой. Но я буду сукой в чистой квартире, где безопасно.
Она повернулась к нему, опираясь поясницей о столешницу. В её глазах не было слез, только жесткая решимость хирурга, готового ампутировать гангренозную конечность.
— Ты его жалеешь, — продолжила она, понизив голос до шепота, который звучал страшнее крика. — А себя ты не жалеешь? Ты пашешь на двух работах, чтобы мы ипотеку закрыли. А он? Ему сорок лет, Миша! Сорок! У него руки-ноги на месте. Почему он не на стройке? Почему он не грузчик? Почему он стоит сейчас под дверью и ждет, когда ты его на горбу потащишь в рай? Потому что он знает: Миша добрый. Миша терпила. Миша жену заткнет, но братика спасет.
— Не смей называть меня терпилой, — прошипел Михаил, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Я брат. Я старший. Это мой долг. Отец перед смертью просил присматривать за ним.
— Отец просил присматривать, а не содержать великовозрастного алкаша ценой благополучия собственной семьи! — отрезала Елена. — И если для тебя твой придуманный «долг» важнее здоровья наших детей, то у меня для тебя плохие новости. Ты такой же больной, как и он. Созависимый. Тебе нравится быть спасателем, нравится чувствовать себя святым на его фоне. Но за мой счет и за счет детей я тебе в эти игры играть не дам.
В кухне повисла тяжелая, липкая тишина. Было слышно лишь, как гудит холодильник и как за окном, в темноте ноябрьского вечера, ветер швыряет горсти мокрого снега в стекло. Там, внизу, мок Виктор. А здесь, на теплой кухне, окончательно умирало уважение Елены к мужу.
— Я всё сказал, — глухо произнес Михаил, но в его голосе уже не было прежней уверенности, только упрямство загнанного зверя. — Я приведу его. На одну ночь. Только переночевать. Завтра утром он уйдет. Я обещаю.
— Твои обещания стоят столько же, сколько обещания твоего брата бросить пить, — Елена выпрямилась во весь рост. — Если ты сейчас выйдешь за эту дверь и вернешься с ним, я собираю детей и уезжаю к маме. Прямо сейчас, в ночь. А ты оставайся тут со своим любимым Витенькой. Варите суп из топора, спите в обнимку, делайте что хотите. Но моих детей рядом с этим животным не будет ни секунды. Выбирай, Миша. Прямо сейчас.
— Ты шантажируешь меня детьми? — Михаил задохнулся от возмущения, его лицо пошло багровыми пятнами, а жила на виске забилась с такой силой, что казалось, сейчас лопнет кожа. — Это мой дом, Лена! Мой! Я выплачиваю ипотеку, я горбачусь на этот ремонт! И если я решил, что мой родной брат переночует здесь одну ночь, значит, так оно и будет! Я не позволю тебе командовать мной, как мальчишкой, и указывать, кого мне пускать за порог, а кого нет!
Он резко оттолкнулся от столешницы, опрокинув пустой табурет. Грохот падения мебели прозвучал в тишине квартиры как выстрел. Михаил тяжело дышал, раздувая ноздри, пытаясь своим гневом, своим физическим превосходством подавить сопротивление жены. Он надеялся увидеть в её глазах страх, растерянность, привычное женское отступление перед мужским напором. Но увидел лишь холодную пустоту, страшную в своем спокойствии.
Елена даже не вздрогнула. Она медленно перешагнула через упавший табурет, приблизилась к мужу вплотную и заговорила тихо, почти шепотом, от которого у Михаила мороз пробежал по коже. В этом шепоте не было истерики, не было слез — только лязг затвора.
— Твой дом? — переспросила она, глядя ему прямо в зрачки. — Отлично, Миша. Пусть будет твой дом. Но запомни мои слова: я никуда не уйду. Я передумала. С чего это я должна тащить детей в ночь, по холоду, к маме, из-за какого-то пропитого ублюдка? Нет, дорогой. Мы останемся здесь. Но если ты сейчас откроешь эту дверь и впустишь его, я устрою тебе такой ад, что вокзал покажется твоему Вите курортом.
Она сделала паузу, давая словам впитаться в его сознание, и продолжила, чеканя каждое слово:
— Я не буду вызывать полицию, не буду звонить твоей маме. Я просто возьму твои вещи, Миша — твой ноутбук, твои костюмы, твою любимую приставку — и вышвырну их в окно. Прямо в грязь, к твоему брату. А потом я запрусь с детьми в комнате и забаррикадирую дверь шкафом. И если твой драгоценный родственник хоть раз дернет ручку, если он хоть раз кашлянет в сторону детской — я выйду. И я выйду не с разговорами. Я возьму кипяток. Я возьму утюг. Мне плевать, что будет со мной, но я изуродую любого, кто угрожает моим дочерям. Ты меня знаешь, Миша. Когда дело касается детей, у меня тормозов нет.
Михаил смотрел на неё и впервые за десять лет брака не узнавал свою жену. Перед ним стояла не та мягкая женщина, которая по утрам жарила сырники, а разъяренная тигрица, загнанная в угол. Он понял, что это не блеф. Она действительно сделает это. Она превратит их жизнь в кровавое месиво, но не отступит.
— Ты больная… — выдохнул он, теряя весь свой запал. — Ты просто психопатка. Он же безобидный. Он просто пьяный слабак. Что он сделает?
— Безобидный? — Елена горько усмехнулась. — Миша, ты идиот или притворяешься? Ты хоть раз видел алкоголика в делирии? Ты знаешь, что происходит у них в голове, когда они просыпаются посреди ночи в незнакомом месте? Ты гарантируешь, что ему не привидится черт в углу? Что он не перепутает дверь туалета с дверью в детскую?
Она схватила его за руку и с силой потащила в коридор, к двери детской комнаты, которая была приоткрыта. В полумраке было слышно ровное сопение спящих дочерей. Слабый свет ночника выхватывал разбросанные игрушки и розовое одеяло младшей, Маши.
— Смотри, — прошипела Елена ему в ухо. — Смотри внимательно. Вот там, на нижней полке кровати, спит твоя дочь. Ей пять лет. А теперь представь: три часа ночи. Твой Витя просыпается на кухне. Ему плохо, трубы горят, мозг в тумане. Он идет искать воду или туалет. Он шатается, сшибает углы. Он открывает эту дверь. Он наваливается на эту кровать своим грязным, вонючим телом, просто потому что ноги не держат. Представь, как Маша просыпается от запаха перегара и видит над собой чужую рожу с безумными глазами. Представил?
Михаил зажмурился. Картинка, нарисованная женой, была слишком яркой, слишком реалистичной. Он почувствовал тошноту.
— А если у него «белочка» начнется, Миша? — добивала Елена, не отпуская его руку. — Если он решит, что дети — это демоны? Ты успеешь добежать с кухни? Ты проснешься вовремя? Или ты будешь дрыхнуть, уставший после работы, пока твой брат будет творить здесь дичь? Ты готов взять на себя такую ответственность? Ты готов потом всю жизнь смотреть в глаза мне и детям, если что-то случится? Не «если», Миша, а «когда»! Потому что с такими, как Виктор, «когда» наступает всегда внезапно.
Михаил выдернул руку и прислонился спиной к стене. Его трясло. Весь его героический пафос про «братскую помощь» рассыпался в прах, столкнувшись с животным страхом за потомство. Он вдруг отчетливо понял: жена права. Права в каждом слове. Его брат — это ходячая бомба замедленного действия. И притащить эту бомбу в дом к собственным детям — это преступление. Не перед законом, а перед совестью.
— Ну, чего ты молчишь? — голос Елены стал тише, но в нем все еще звенела сталь. — Давай, иди. Открывай дверь. Впускай его. Пусть он заходит, пусть топчет грязью наш ковер. Но знай: в ту секунду, как он переступит порог, ты перестанешь быть моим мужем и отцом этих детей. Ты станешь просто соучастником. И я уничтожу тебя так же, как и его.
В прихожей повисла тишина. Только слышно было, как за окном воет ветер, и где-то в недрах подъезда хлопнула тяжелая дверь. Может быть, кто-то вышел покурить. А может быть, это Виктор в очередной раз пнул домофонную дверь, теряя терпение.
Михаил медленно сполз по стене вниз, закрыв лицо руками. Он был раздавлен. Не женой, нет. Он был раздавлен правдой, от которой бегал годами. Правдой о том, что его брат — это не «родная кровь», которой нужно помочь, а раковая опухоль, которую нужно отрезать, чтобы выжить самому.
— Не надо… — глухо простонал он сквозь пальцы. — Не надо кипятка. Не надо окон. Я понял.
Елена стояла над ним, не шевелясь. В её позе не было торжества победителя, только бесконечная усталость человека, который только что отстоял свою крепость от нашествия варваров.
— Если ты понял, — сказала она ледяным тоном, — то вставай. Бери деньги. Все, что у тебя есть в кошельке. И иди вниз. Но не вздумай возвращаться с ним. Если вернешься не один — дверь будет закрыта на верхний замок. И я её не открою.
Михаил поднял голову. В его глазах стояли слезы бессилия и злости — на себя, на брата, на эту жестокую, правильную женщину. Он молча кивнул, тяжело поднялся, нашарил в кармане куртки бумажник и, не глядя на жену, потянулся к дверной ручке. Его рука дрожала.
Михаил вышел из подъезда, и ледяной ноябрьский ветер тут же хлестнул его по лицу мокрой снежной крупой, забираясь под расстегнутый воротник куртки. Холод мгновенно протрезвил, выбив из головы остатки домашнего тепла, но взамен принес тупое, ноющее чувство безысходности. У металлической двери, сжавшись в комок на скамейке, сидел Виктор. При виде брата он оживился, вскочил, роняя с колен тот самый черный мусорный пакет с пожитками, и растянул потрескавшиеся губы в жалкой, заискивающей улыбке.
— Ну наконец-то, Мишка! — Виктор затрясся мелкой дрожью, переминаясь с ноги на ногу. — Я уж думал, околею тут совсем. Слышь, у меня пальцы не гнутся, дай закурить, а? И пошли быстрее, там чайник-то горячий? Ленка твоя успокоилась?
Михаил смотрел на него и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. В свете тусклого фонаря Виктор выглядел не просто жалко — он выглядел отвратительно. Сизый нос, бегающие водянистые глазки, пятна какой-то еды на куртке. Это был не брат, с которым они когда-то лазили по гаражам и делили одну шоколадку. Это было существо, которое сожрало того парня, переварило и теперь требовало добавки.
— Ты не поднимешься, Витя, — глухо сказал Михаил, не делая шага навстречу. Он сунул руку в карман и нащупал там скомканные купюры. Все, что осталось от аванса. Пять тысяч рублей, на которые они планировали жить неделю до зарплаты Елены. — В квартиру я тебя не пущу.
Улыбка сползла с лица Виктора, сменившись злобной гримасой. Он сплюнул под ноги густую слюну.
— Чего? — протянул он, щурясь. — Ты щас серьезно? Родного брата на морозе кинешь? Из-за бабы своей? Подкаблучник ты, Миха. Тряпка. Она тебя за яйца держит, а ты и рад. Я ж ненадолго, переночевать только.
— Некуда тебе ночевать идти, Витя. Нет у тебя больше дома, ни моего, ни своего, — Михаил шагнул к нему и резко сунул деньги прямо в нагрудный карман грязной куртки брата. — Вот. Здесь на билет хватит. И на хостел на первое время. Или на водку — мне плевать. Езжай на вокзал, там тепло. А сюда больше не приходи. Увижу у подъезда — сам ментов вызову.
Виктор выхватил деньги, быстро пересчитал их грязными пальцами и криво усмехнулся. В его глазах не было ни грамма благодарности, только холодный расчет паразита, который получил отступные.
— Подачку кидаешь? — прохрипел он, пряча купюры поглубже. — Ладно. Живи со своей мегерой. Только помни, братик: когда она тебя выжмет и выкинет, как меня Светка, ты ко мне не ползи. Я тебе руки не подам. Гнилой ты человек, Миша. Хуже меня. Я хоть пью, но своих не предаю.
Виктор подхватил свой пакет, смачно харкнул на чистый асфальт перед ботинками Михаила и, не оборачиваясь, побрел в темноту двора, шаркая стоптанными кроссовками. Его сутулая спина растворилась в мокром снеге через пару секунд.
Михаил стоял и смотрел в пустоту. Он ждал, что почувствует облегчение, но внутри была только черная выжженная дыра. Он предал брата, чтобы спасти семью. Или предал семью, отдав последние деньги брату? Он уже сам не понимал. Медленно, как старик, он развернулся и потянул на себя тяжелую подъездную дверь.
Подъем на лифте показался вечностью. Ключ в замке повернулся с громким скрежетом. В квартире было тихо. Дети спали. Елена сидела на кухне за тем же столом, перед остывшей чашкой чая. Она не подняла головы, когда он вошел, лишь барабанила пальцами по столешнице.
— Ушел? — спросила она ровным, безжизненным голосом.
— Ушел, — Михаил прошел к раковине и начал мыть руки, яростно натирая их мылом, словно пытаясь смыть грязь этого вечера. — На вокзал поехал.
— Денег дал? — это был не вопрос, а утверждение. Елена наконец подняла на него глаза. В них не было любви, не было даже злости. Только презрение и калькулятор.
— Дал, — огрызнулся Михаил, вытирая руки полотенцем. — А что мне было делать? Пинком под зад его выгнать без копейки? Он человек все-таки!
— Сколько? — сухо спросила она.
— Пять тысяч. Все, что в кошельке было.
Елена медленно встала. Стул скрипнул, разрезая тишину, как нож.
— Пять тысяч, — повторила она, пробуя слова на вкус. — Ты отдал пять тысяч алкашу на пропой. Деньги, на которые я должна была купить продукты и лекарства младшей, у нее кашель начинается. Ты не брату помог, Миша. Ты просто купил себе индульгенцию. Откупился от своей жалкой совести за наш счет. Ты украл эти деньги у своих детей, чтобы выглядеть хорошим в глазах куска дерьма.
— Заткнись! — Михаил швырнул полотенце на пол. — Я сделал то, что ты хотела! Я выгнал его! Я отправил его в никуда! Что тебе еще надо? Крови моей? Я защитил твой драгоценный покой, твою чистоту, твои принципы!
— Ты ничего не защитил, — Елена перешагнула через полотенце, даже не посмотрев на него. — Ты просто показал, кто ты есть. Слабый, бесхребетный мужик, который не может принять решение без пинка, а потом еще и требует медаль за то, что нагадил в собственном доме. Ты думаешь, я тебе спасибо скажу? За то, что ты сейчас спонсировал его запой? Он эти деньги не на билет потратит, и ты это прекрасно знаешь.
Она подошла к двери спальни и обернулась. Её лицо было каменным, красивым и абсолютно чужим.
— Стели себе здесь, на кухне. На той самой раскладушке, которую ты для Витеньки готовил. Я не хочу спать с тобой в одной кровати. От тебя несет предательством, Миша. И этот запах хуже, чем перегар твоего брата. Потому что перегар выветрится, а это дерьмо в тебе — навсегда.
— Ты тварь, Лена, — тихо сказал Михаил, глядя ей в спину. — Я ради тебя брата родного на улицу выкинул.
— Не ради меня, — отрезала она, выключая свет в коридоре. — Ради своего страха. Спокойной ночи.
Дверь спальни захлопнулась, и щелкнул замок. Михаил остался стоять в темноте кухни, слушая гудение холодильника. Он чувствовал себя абсолютно голым и беспомощным. Скандал закончился. Брат ушел. Жена победила. Но в этой тишине, звенящей пустотой, он понял самое страшное: семья, которую он так неуклюже пытался защитить, закончилась именно сегодня. Здесь, в этой чистой квартире, среди запаха ванили и остывающего чая, они стали чужими людьми, вынужденными делить квадратные метры и ненависть друг к другу.
Михаил опустился на пол, прямо на брошенное полотенце, и уставился в одну точку. Впереди была долгая ночь. И еще более долгая жизнь с женщиной, которая никогда не простит ему ни брата, ни этих пяти тысяч, ни его слабости. А он никогда не простит ей того, что она оказалась права…
