— Что за чёрт?!
Виктор стоял посреди комнаты, сжимая в руке промасленную тряпку, которую он только что брезгливо снял со своего монитора. В воздухе, который обычно пах кондиционером и едва уловимым ароматом дорогого парфюма Елены, теперь стоял густой, тяжелый дух гаража — смесь бензина, старого железа и въедливого табака. Его рабочий стол, его святая святых, место, где он проводил по десять часов в сутки, зарабатывая деньги для всей этой странной семьи, больше не принадлежал ему.
Клавиатура была сдвинута на самый край, балансируя над пропастью. На её месте, прямо на коврике для мыши, возвышалась груда ржавого металла — разобранный карбюратор от древней «Волги», которую тесть, Николай Петрович, реанимировал уже лет пять. Рядом, на стопке важных распечаток, валялся разводной ключ, оставивший на бумаге жирный черный отпечаток, похожий на кляксу Роршаха.
Елена сидела на диване, поджав ноги, и делала вид, что очень увлечена изучением узора на обоях. Она прекрасно видела, что произошло, но выбрала тактику страуса, надеясь, что буря пройдёт стороной, если не делать резких движений.
— Твой отец снова назвал меня офисным планктоном и выкинул мои вещи из шкафа, чтобы положить свои инструменты! И ты молчишь? Я устал быть приживалкой в квартире твоего папаши-тирана! Мы съезжаем на съемную сегодня же, или я ухожу один! — произнёс Виктор ровным, почти механическим голосом.
Он не кричал. Крик подразумевает надежду быть услышанным, а у Виктора надежды не осталось. Осталась только холодная, расчётливая ярость. Он аккуратно, двумя пальцами, поднял тяжелую шестерню, лежащую на его ежедневнике, и посмотрел на жену.
— Витя, ну зачем ты так сразу? — тихо отозвалась Елена, наконец оторвав взгляд от стены. В её глазах читалась привычная усталость миротворца, который пытается остановить танковую атаку зубочисткой. — Папе просто нужно было место. На балконе холодно, там минус, руки стынут. Он сказал, что тут свет хороший. Это же всего на пару дней, пока он переберет узел.
— Свет хороший? — переспросил Виктор, разглядывая черное пятно машинного масла, расползающееся по белой поверхности стола. — Лена, это мой кабинет. Это не мастерская, не гараж и не свалка металлолома. Я вчера до двух ночи готовил отчет. Где он теперь?
Он кивнул на мусорное ведро в углу, из которого торчали смятые листы бумаги. Тесть не просто сдвинул документы, он провёл «оптимизацию пространства» по-своему. Всё, что не имело веса и не было сделано из чугуна, для Николая Петровича ценности не представляло.
— Он не со зла, — продолжила Елена, нервно теребя край домашней кофты. — Ты же знаешь, он человек старой закалки. Для него работа — это когда руки в мозолях, а спина мокрая. Он не понимает твоих таблиц и графиков. Потерпи немного, не начинай войну. Он и так на взводе из-за того, что машина не заводится.
Виктор швырнул тряпку на пол. Звук получился глухим и влажным. Он подошел к шкафу, открыл дверцу. Там, где должны были висеть его рубашки и пиджаки, теперь громоздились ящики с инструментом, мотки проволоки и какие-то банки с растворителем. Одежда Виктора была свалена в кучу на нижнюю полку, как тряпье в секонд-хенде.
— Это не война, Лена. Это оккупация, — отрезал он. — Я плачу за продукты, я оплачиваю интернет, которым он, кстати, пользуется, чтобы смотреть ролики про рыбалку. Я купил тот телевизор, перед которым он засыпает каждый вечер. И в благодарность я получаю прозвище «белоручка» и испорченную технику?
Он подошел к столу и провел пальцем по корпусу монитора. На пластике осталась царапина. Видимо, когда Николай Петрович выгружал своё железо, он не особо церемонился с «пластмассовыми игрушками» зятя.
— Мы не можем сейчас переехать, — голос Елены стал тверже, в нём прорезались те самые интонации, которые она унаследовала от отца. — У нас нет лишних денег на залог и риелтора. Ты сам говорил, что нужно копить на машину. А папа… он старый. Ему нужно помогать, а не бежать от него при первой же трудности. Это его квартира, в конце концов.
— Вот именно, — кивнул Виктор. — Это его квартира. Его правила. Его карбюраторы на моем столе. Я здесь — никто. Просто кошелек на ножках, который должен молчать и благодарить за крышу над головой.
Он начал методично убирать тяжелые детали со стола, складывая их прямо на пол, на ковер. Глухие удары металла о паркет через тонкий ворс звучали как удары молотка судьи. Елена вздрогнула, когда тяжелый коленвал с грохотом приземлился у её ног.
— Что ты делаешь? — испуганно спросила она. — Он же увидит! Он скажет, что ты испортил деталь!
— Мне плевать, что он скажет, — Виктор вытер руки влажной салфеткой, которая тут же почернела. — Я освобождаю своё рабочее место. Или то, что от него осталось. Ты не поняла, Лена? Я не торгуюсь. Я ставлю тебя перед фактом. Я сейчас соберу сумку. У тебя есть время подумать, пока я упаковываю компьютер.
В комнате повис тяжелый запах литола, перебивающий все остальные запахи. Этот запах въедался в одежду, в волосы, в мысли. Виктору казалось, что он сам пропитался им насквозь. Он посмотрел на жену, ожидая увидеть хоть искру понимания, хоть намёк на то, что она на его стороне. Но Елена сидела неподвижно, глядя на груду железа на ковре, и в её взгляде был не страх за мужа, а страх перед гневом отца.
— Ты не посмеешь уйти, — прошептала она. — Это предательство.
— Предательство — это позволять вытирать ноги о своего мужа, — парировал Виктор, доставая из-под кровати дорожную сумку. — Кстати, посмотри на мою белую рубашку в той куче, что твой отец утрамбовал внизу шкафа. На ней масляное пятно. Больше я её не надену. И в этом доме я больше ночевать не буду.
За стеной, на кухне, послышались тяжелые, шаркающие шаги. Хлопнула дверца холодильника, зазвенела посуда. Хозяин территории проснулся после дневного сна и вышел на охоту за пропитанием. Виктор замер на секунду, прислушиваясь к звукам, которые раньше вызывали у него лишь легкое раздражение, а теперь вызывали желание бежать без оглядки. Но бежать он не собирался. Сначала он заберет то, что принадлежит ему.
На кухне было душно. Окно, заклеенное по периметру ещё с осени малярным скотчем, не открывалось, а форточка пропускала лишь уличный шум, но не свежий воздух. Пахло пережаренным луком, дешевым табаком и той самой неуловимой затхлостью, которая поселяется в домах, где вещи ценят больше, чем людей.
Николай Петрович сидел во главе стола, как монумент самому себе. На нем была несвежая майка-алкоголичка, открывающая дряблые, но всё ещё мощные плечи, покрытые седой порослью. Он ел борщ. Ел громко, со вкусом, втягивая жидкость с ложки так, что этот звук, казалось, вибрировал в оконных стеклах. Когда Виктор вошел в кухню, тесть даже не поднял головы, продолжая методично вылавливать из тарелки куски мяса.
Елена металась между плитой и столом. Её движения были суетливыми, ломаными. Она пыталась создать видимость семейного уюта там, где воздух был наэлектризован ненавистью.
— Садись, Витя, я налила, — быстро проговорила она, ставя перед мужем тарелку. Борщ был горячим, пар поднимался вверх, но Виктора от одного вида еды начало мутить.
— Спасибо, я не голоден, — сухо ответил он, оставаясь стоять в дверном проеме. Он не хотел садиться за этот стол. Сев, он оказался бы на одном уровне с человеком, который только что уничтожил его рабочее пространство. Стоя, он сохранял хотя бы иллюзию превосходства.
Николай Петрович наконец оторвался от тарелки. Он вытер губы тыльной стороной ладони, оставив на щеке жирный оранжевый след. Его маленькие, глубоко посаженные глаза с прищуром уставились на зятя.
— Не голоден? — прохрипел он, и в его голосе слышалась насмешка. — Ну, конечно. От чего тебе голодать? Ты ж тяжелее мышки ничего не поднимал. Калории тратить некуда. Это мы, работяги, жрать хотим, потому что пашем. А офисный планктон святым духом питается. Вай-фаем своим.
Он усмехнулся собственной шутке и потянулся за куском черного хлеба, сжимая его своими огромными, въевшимися в кожу чернотой пальцами.
— Николай Петрович, я зарабатываю этой «мышкой» больше, чем вы получали на заводе за год, — спокойно, чеканя каждое слово, произнес Виктор. — И продукты в этом холодильнике, и этот стол, и даже лекарства от вашей подагры куплены на деньги, которые я заработал, сидя за компьютером. Я требую уважения. Или хотя бы элементарного соблюдения границ. Зачем вы трогали мою технику?
Тесть перестал жевать. Он медленно положил хлеб на клеенку, и это движение выглядело угрожающе.
— Границ? — переспросил он, словно пробуя слово на вкус. — Ты, щенок, будешь мне в моем доме про границы рассказывать? Я этот карбюратор перебираю, чтобы мы на дачу могли поехать. Картошку посадить. Делом заняться, а не в экран пыриться. Техника у него… Игрушки это, а не техника. Мужик должен уметь руками работать. Гвоздь забить, кран починить. А ты что? Случись завтра война или потоп — кому ты нужен со своими таблицами? Сдохнешь первым.
— Папа, перестань, пожалуйста! — взмолилась Елена, хватаясь за спинку стула отца. — Витя просто расстроен. Давай поедим спокойно.
— А я спокоен, — рявкнул Николай Петрович, не глядя на дочь. — Это он тут выпендривается. «Не трогай мой мониторчик»! Тьфу! Я место освободил для реальной работы. Железо — оно вечное. А твоя цифра — пшик. Выключи рубильник — и нет тебя. Ты пустое место, Витька. Приживалка. Живешь на всем готовом, в моей квартире, да еще и рот открываешь.
Виктор почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Он смотрел на этого человека и понимал: доказывать что-то бесполезно. Это были разные цивилизации. Каменный век против информационной эры. И сейчас каменный топор занесен над его головой.
— Я не приживалка, — тихо сказал Виктор. — Я муж вашей дочери. И я содержу этот дом. Но, видимо, зря.
— Содержишь? — Николай Петрович захохотал, брызгая слюной. — Да ты спасибо скажи, что я тебя пустил сюда. Лена дура, привела недоразумение в штанах, а я терплю. Другой бы давно тебя пинком под зад выгнал. Мужик в доме должен быть хозяином, а не придатком к клавиатуре.
Он резко отодвинул от себя пустую тарелку. Та звякнула, ударившись о сахарницу. Николай Петрович тяжело поднялся, кряхтя и опираясь руками о стол. Его ладони были жирными от хлеба и масла.
— Всё, поели. Пора делом заниматься, — буркнул он.
Его взгляд упал на спинку стула, где висело полотенце. Это было дорогое кухонное полотенце из микрофибры, которое Виктор купил специально для посуды неделю назад. Чистое, бежевое, идеально выглаженное.
Николай Петрович, не задумываясь ни на секунду, схватил его. Сгреб в кулак грубую ткань и с силой вытер сначала жирные руки, а потом и лицо, размазывая остатки борща и машинного масла по светлой материи.
Виктор замер. Это был жест абсолютного пренебрежения. Демонстрация того, что любая вещь, купленная Виктором, для тестя — просто тряпка.
— Папа! — ахнула Елена. — Это же для бокалов!
— Для бокалов, — передразнил отец, бросая грязный, скомканный ком ткани прямо на стол, рядом с тарелкой Виктора. — Тряпка она и есть тряпка. Нечего фетиши разводить. Постираешь.
Он рыгнул, почесал живот и, тяжело ступая, направился к выходу из кухни, задев Виктора плечом. От него пахнуло кислым потом и перегаром.
— Иди, помогай, зятек, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Или иди плачь в подушку. Мне всё равно, лишь бы под ногами не путался.
Виктор смотрел на испорченное полотенце. На яркие рыжие пятна жира, впитавшиеся в ткань. Он перевел взгляд на Елену. Она стояла у раковины, опустив голову, и молча открыла кран, чтобы шум воды заглушил повисшую тишину. Она снова выбрала не видеть. Она снова проглотила.
— Приятного аппетита, — мертвым голосом сказал Виктор и вышел из кухни. Теперь он точно знал, что нужно делать.
В комнате стояла та особенная, звенящая тишина, которая бывает перед грозой или сразу после смерти. Слышно было только резкое, сухое жужжание молнии на дорожной сумке и шуршание одежды. Виктор двигался как робот, у которого отключили модуль эмоций, оставив только базовую функцию «эвакуация». Он не швырял вещи, не комкал их. Наоборот, он складывал джинсы и футболки с пугающей аккуратностью, словно упаковывал парашют, от которого будет зависеть его жизнь.
Системный блок уже стоял у двери, обмотанный пледом. Монитор, тот самый, с царапиной на корпусе, был пристроен рядом. Виктор методично очищал полки шкафа, оставляя после себя зияющую пустоту на фоне забитых хламом антресолей тестя.
Елена сидела на диване в той же позе, что и полчаса назад. Она напоминала восковую фигуру, забытую в музее после закрытия. Её руки лежали на коленях ладонями вверх — поза полной беспомощности и покорности судьбе. Она наблюдала, как муж укладывает в боковой карман сумки зарядные устройства, и в её взгляде не было порыва встать и помочь.
— Ты даже не пошевелилась, — не спрашивая, а констатируя факт, бросил Виктор, не оборачиваясь. — Я забронировал квартиру на Циолковского. Ключи в сейфе у двери, код мне скинули. Собирайся. У тебя десять минут.
Елена тяжело вздохнула, словно ей предложили не переезд, а восхождение на Эверест без кислорода.
— Витя, ну какая квартира на Циолковского? — голос её был тусклым, лишенным красок. — Я смотрела объявления в том районе. Там же «бабушкин вариант», ковры на стенах и запах нафталина. И до работы мне оттуда полтора часа на двух автобусах. А здесь… здесь всё привычное. Метро рядом. Мама, когда была жива, хорошие обои поклеила…
Виктор замер с носком в руке. Он медленно повернулся к жене. В этот момент он увидел не любимую женщину, с которой планировал прожить жизнь, а маленькую, испуганную девочку, которая выросла, но так и не повзрослела. Она была точной копией своего отца, только со знаком минус. Тот был агрессором, она — идеальной жертвой, которая срослась со своей клеткой. Ей было проще терпеть унижения и жить в запахе мазута, чем выйти из зоны комфорта, пусть даже этот комфорт был пропитан ядом.
— То есть ремонт для тебя важнее самоуважения? — тихо спросил он. — Тебе плевать, что твой отец вытирает о нас ноги, лишь бы до метро было пять минут пешком?
— Не утрируй, — она отвела глаза. — Просто ты сейчас на эмоциях. Перебесишься, и всё наладится. Папа остынет. Он же не всегда такой…
Договорить она не успела. В дверном проеме выросла массивная фигура Николая Петровича. Он стоял, привалившись плечом к косяку, и ковырял в зубах обломанной спичкой. Его лицо, красное после сытного обеда, выражало ленивое удовлетворение. Он смотрел на сборы зятя как на бесплатное цирковое представление.
— Ну что, побежали крысы с корабля? — хмыкнул он, перекатывая спичку из одного угла рта в другой. — Я так и знал. Чуть прижало — сразу в кусты. Слабак ты, Витька. Гнилой человек. Ни родины у тебя, ни флага. Только чемодан на колесиках.
Виктор не ответил. Он наклонился к нижней полке тумбочки, где хранил самое ценное — внешний жесткий диск с архивом всех своих проектов за последние пять лет. Это была его страховка, его портфолио, его хлеб. Там лежали исходники, которые стоили больше, чем вся обстановка этой квартиры.
Рука нащупала пустоту.
Холод пробежал по спине. Виктор резко выпрямился, оглядывая комнату. На столе диска не было. На полу среди инструментов — тоже. Взгляд его упал на тяжелые металлические тиски, которые Николай Петрович притащил в комнату полчаса назад и водрузил на подоконник. Тиски стояли неровно, и чтобы они не качались, под их массивное чугунное основание было что-то подложено. Что-то плоское, серебристое, знакомое.
Виктор подошел к окну. Его дыхание перехватило. Под грязным, ржавым чугуном, сдавленный весом в десяток килограммов, лежал его терабайтный накопитель. Алюминиевый корпус был погнут, пластиковая окантовка треснула, а из разъема торчал вырванный «с мясом» кусок кабеля.
— Ты… — выдохнул Виктор. Голос его дрогнул, но не от слез, а от бешенства, застилающего глаза красной пеленой. — Ты что наделал? Это же мой архив! Там работы за пять лет!
Николай Петрович даже бровью не повел. Он выплюнул разжеванную спичку на пол, прямо под ноги зятю.
— А чего оно валялось? — спокойно, с ленцой в голосе ответил тесть. — Тиски качались, работать неудобно. А эта хреновина как раз по толщине подошла. Крепкая вроде, железная. Нечего своему барахлу позволять мешать настоящему делу. Скажи спасибо, что я их вообще пристроил, а не выкинул в мусоропровод.
— Папа, это же Витин диск… — слабо подала голос Елена с дивана, но даже не попыталась встать.
— Цыц! — рявкнул на неё отец, не поворачивая головы. — Не лезь, когда мужики разговаривают. Хотя тут мужик только один.
Виктор смотрел на уничтоженный диск. На трещину, перечеркнувшую корпус. В этой трещине он увидел финал. Точку невозврата. Больше не было смысла что-то объяснять, кричать или требовать компенсации. С варварами не ведут переговоров. От варваров уходят, сжигая мосты.
Он молча развернулся, подошел к столу, одним движением смахнул в сумку остатки документов и резко застегнул молнию. Звук прозвучал как выстрел.
— Спасибо, Николай Петрович, — сказал Виктор, и его голос стал страшным в своей спокойной отстраненности. — Вы мне сейчас очень помогли. Вы уничтожили единственное, что меня здесь ещё держало — иллюзию, что с вами можно жить по-человечески.
Он подхватил сумку, перекинул через плечо ремень от сумки с ноутбуком и взял в руки системный блок. Тяжесть техники оттягивала руки, но эта тяжесть была приятной. Это была тяжесть его собственной жизни, которую он наконец-то забирал себе обратно.
— Лена, — он посмотрел на жену в последний раз. — Ты идешь? Или остаешься сторожить папины тиски?
Елена сжалась в комок, обхватив себя руками. Она смотрела то на разгневанного отца, то на мужа, стоящего с вещами. В её глазах плескался животный ужас перед переменами. Она знала этот дом, знала эти пятна на обоях, знала этот запах перегара. А там, за дверью, была неизвестность.
— Я… я не могу сейчас, Витя, — прошептала она едва слышно. — Давай завтра поговорим? Когда все успокоятся.
Виктор кивнул. Он ожидал этого ответа.
— Завтра не будет, — сказал он и направился к выходу из комнаты, прямо на тестя, который перекрывал проход своим массивным телом. — Дай пройти.
Николай Петрович усмехнулся, но, увидев бешеные, остекленевшие глаза зятя, всё-таки сделал полшага в сторону.
— Вали-вали, — прошипел он в спину Виктору. — Только ключи на тумбочку положи. Не хватало еще, чтоб ты нас обнес напоследок.
Виктор вышел в прихожую. Финал был близок. Оставалось только переступить порог.
Прихожая встретила Виктора полумраком и запахом старой обуви. Лампочка под потолком, которую он порывался заменить на светодиодную ещё месяц назад, тускло мерцала, отбрасывая желтоватые, болезненные тени на обшарпанные стены. Виктор поставил системный блок прямо на грязный коврик у двери, рядом с ботинками тестя, покрытыми коркой засохшей грязи. Этот контраст — современная, дорогая техника в черном матовом корпусе рядом с растоптанными, бесформенными «говнодавами» — лучше любых слов описывал пропасть между ними.
Он сел на низкую табуретку, чтобы обуться. Пальцы двигались четко, завязывая шнурки на кроссовках двойным узлом. Это был не просто узел — это была точка.
Николай Петрович не остался в комнате. Он выплыл в коридор следом, грузный, торжествующий, заполняя собой всё пространство. Он встал так, чтобы Виктору приходилось протискиваться мимо него к выходу, и скрестил на груди руки с траурной каймой мазута под ногтями.
— Ключи, — напомнил он, протягивая широкую, лопатообразную ладонь. — Не забудь положить. А то знаю я вас, интеллигентов. Сделаешь дубликат, придешь, пока нас нет, и вынесешь последнее.
Виктор выпрямился. Он достал связку ключей из кармана джинсов. Брелок в виде маленького поршня, который когда-то подарила ему Елена в начале отношений, звякнул, ударившись о металл. Виктор не вложил ключи в руку тестя. Он демонстративно, с холодным звоном, бросил их на галошницу, прямо поверх квитанций за квартиру, которые сам же и оплатил вчера вечером.
— Не беспокойтесь, Николай Петрович, — произнес Виктор, глядя прямо в маленькие, колючие глаза старика. — Мне отсюда ничего не нужно. Я даже пыль с подошв готов стряхнуть, лишь бы ничего вашего с собой не унести.
В дверном проеме комнаты показалась Елена. Она стояла, обхватив себя руками за плечи, будто ей было невыносимо холодно. Её лицо было серым, губы бескровными. Она смотрела на мужа, как смотрят на уходящий поезд, на который у тебя есть билет, но нет сил подняться по ступенькам.
— Витя… — её голос был похож на шелест сухой бумаги. — Может, не надо так? На ночь глядя… Куда ты пойдешь?
— Я уже сказал куда, — Виктор закинул на плечо тяжелую сумку. — Я иду жить. Туда, где мои вещи не используют как подставку для металлолома. Туда, где меня не называют планктоном. А вот ты, Лена, остаешься.
Николай Петрович хмыкнул, довольный тем, что дочь даже не сделала попытки одеться.
— Правильно, доча, — прогудел он. — Пусть катится. Нам такой балласт не нужен. Найдем тебе нормального мужика. Рукастого, с понятиями. Который баню мне на даче построит, а не кнопки будет тыкать. А этот… тьфу. Ни кожи, ни рожи. Пустоцвет.
Виктор взялся за ручку входной двери, но замер. Он медленно повернулся к тестю. В этот момент в нем не было ни страха, ни уважения к возрасту. Только холодное презрение профессионала, который смотрит на сломанный, не подлежащий ремонту механизм.
— Вы ничего не поняли, Николай Петрович, — тихо, но отчетливо произнес Виктор. — Вы думаете, вы победили? Вы думаете, вы выгнали «приживалку»? Вы только что выгнали свою сиделку и спонсора.
Тесть набычился, его шея побагровела.
— Ты чего несешь, щенок?
— То, что слышите, — Виктор усмехнулся, и эта усмешка была острее бритвы. — Ваш «Москвич» требует капиталки, на которую у вас нет денег. Ваша спина требует массажа и дорогих уколов, которые покупал я. Квартплата за эту трешку съедает половину вашей пенсии. Вторая половина уходит на еду, которую вы привыкли жрать ведрами. Лена получает копейки в своей библиотеке.
Он перевел взгляд на жену. Она вжалась в косяк, понимая, к чему он ведет.
— Через месяц, когда закончится мой последний взнос за коммуналку, вы начнете грызть друг друга, — жестко продолжил Виктор. — Вы, Николай Петрович, будете орать на нее за то, что суп пустой, без мяса. А ты, Лена, будешь плакать в ванной, потому что папа не дает денег на новые колготки. Вы остаетесь в своем болоте, но теперь у вас нет насоса, который откачивал дерьмо.
— Пошел вон! — заорал Николай Петрович, брызгая слюной. Он дернулся было вперед, замахнувшись кулаком, но остановился, наткнувшись на ледяной взгляд Виктора. В этом взгляде была такая уверенность в собственной правоте, что старик спасовал.
— Ухожу, — кивнул Виктор. — С радостью.
Он открыл дверь. С лестничной площадки пахнуло прохладой и свободой. Виктор подхватил системный блок, шагнул за порог и, не оборачиваясь, сказал напоследок:
— Прощай, Лена. Когда он начнет ломать твои вещи, не звони мне. Я сменю номер сегодня же.
Дверь закрылась. Не хлопнула, не содрогнулась от удара. Замок щелкнул сухо и коротко, как затвор фотоаппарата, зафиксировавший конец эпохи.
В квартире повисла тишина. Николай Петрович тяжело дышал, его грудь ходила ходуном под грязной майкой. Он смотрел на закрытую дверь, и в его глазах, где только что было торжество, начало проступать осознание сказанного зятем. Страх бедности и одиночества кольнул его где-то под ребрами, но он тут же задавил его привычной злобой.
Он повернулся к дочери. Елена стояла там же, глядя на пустую вешалку, где еще пять минут назад висела куртка мужа. По её щеке катилась одна-единственная слеза, но она не издала ни звука.
— Чего встала? — рявкнул отец, срывая на ней накопившуюся злость. — Идола увидела? Жрать давай грей. Борщ остыл, пока я с этим клоуном разбирался. И хлеба нарежь, только нормально, а не как в прошлый раз, прозрачно.
Елена вздрогнула, словно от удара хлыстом. Привычный рефлекс подчинения сработал быстрее, чем мозг успел обработать потерю. Она вытерла щеку ладонью, шмыгнула носом и, ссутулившись, побрела на кухню.
— Сейчас, папа, — тихо сказала она. — Сейчас подогрею.
Николай Петрович удовлетворенно хрюкнул, почесал живот и пошел в комнату, пнув по дороге тапочек, который оставил Виктор. Жизнь вернулась в привычное русло. Теперь в этом доме снова был только один хозяин. И тишина, которая наступила следом, была страшнее любого крика…
