— Твоя мать требует, чтобы я мыла полы во всей квартире в шесть утра, потому что она «любит свежесть», а сама лежит перед телевизором! Я отдаю ей половину зарплаты за то, что тут живу и пользуюсь её удобствами, а она называет меня нахлебницей! Выбирай: или мы сегодня же съезжаем на съемную квартиру, или я подаю на развод! — заявила Марина мужу, застегивая последнюю пуговицу на блузке с такой силой, что нитки жалобно скрипнули.
Сергей стоял в дверном проеме кухни, переминаясь с ноги на ногу. На его лице застыло привычное выражение испуганного страуса, который ищет песок, чтобы спрятать голову, но находит только паркет. Он держал в руке надкушенный бутерброд с колбасой — той самой, дорогой, сырокопченой, которую Галина Петровна требовала покупать исключительно в гастрономе на другом конце района.
— Марин, тише ты, ну чего ты завелась с утра пораньше? — зашипел он, косясь в сторону гостиной, откуда доносился бодрый голос телеведущей, расхваливающей средства от боли в суставах. — Мама просто попросила протереть пыль. У неё аллергия, ты же знаешь. Ей дышать тяжело, если воздух сухой.
— Протереть пыль? — Марина резко развернулась, и её каблуки гулко цокнули по плитке. — Сережа, она разбудила меня в пять сорок пять. Она стояла над моей кроватью и тыкала пальцем в часы. «Мариночка, солнце уже встало, а у нас дышать нечем». Я ползала с тряпкой под диваном, пока она пила кофе и смотрела новости! А когда я собиралась на встречу, она устроила скандал из-за одной чашки! Одной! Которую я оставила в раковине ровно на три минуты, чтобы накрасить ресницы!
В этот момент из комнаты выплыла Галина Петровна. Она двигалась бесшумно, как ледокол в тихих водах, одетая в безупречно выглаженный халат с цветочным принтом. Её седые волосы были уложены в идеальную прическу, словно она спала сидя, а на лице играла легкая полуулыбка человека, который точно знает, кто в этом доме хозяин, а кто — обслуживающий персонал.
— Сережа, почему твоя жена кричит? — спросила она, даже не глядя на Марину. Она прошла к столешнице и провела пальцем по поверхности, проверяя качество утренней уборки. — У меня от высоких частот поднимается давление. Я же просила: в моем доме никаких истерик. Мы интеллигентные люди.
— Интеллигентные люди не эксплуатируют родственников как бесплатную рабсилу, — процедила Марина, хватая свою сумку. — Галина Петровна, я опаздываю. Я не помыла чашку, потому что зарабатываю деньги. Те самые деньги, на которые вы едите свою форель и пьете этот чертов элитный кофе.
Свекровь медленно повернула голову. В её водянистых голубых глазах не было злости, только холодное, брезгливое удивление, словно с ней заговорила табуретка.
— Ты живешь в моей квартире, деточка. Ты ходишь по моему паркету, пользуешься моей водой и электричеством. То, что ты называешь «деньгами», — это скромная плата за амортизацию жилья. А порядок — это святое. Если ты не в состоянии помыть за собой посуду сразу после еды, это говорит о твоем воспитании. Вернее, о его отсутствии. Впрочем, чего ожидать от девочки из провинции.
Сергей поперхнулся бутербродом и виновато посмотрел на мать, а затем на жену. Он оказался между молотом и наковальней, но вместо того, чтобы стать щитом, он превратился в кисель.
— Мам, ну Марина правда работает много… Она устала… — промямлил он. — Марин, ну помой ты эту чашку, тебе сложно, что ли? И всё, конфликт исчерпан. Зачем нервы трепать? Нам еще ипотеку брать, каждый рубль на счету, какой переезд?
Марина замерла. Она смотрела на мужа и видела не мужчину, с которым планировала прожить жизнь, а испуганного мальчика, боящегося расстроить мамочку. Её взгляд скользнул по холодильнику, где висел заламинированный лист А4 с заголовком «График дежурств». Напротив всех пунктов — полы, сантехника, окна, плита, вынос мусора — стояло её имя. Имя Сергея значилось только в графе «Покупки продуктов». Имя Галины Петровны отсутствовало вовсе.
— Сложно, Сережа. Мне сложно, — тихо, но жестко произнесла Марина. — Мне сложно жить в казарме, где я рядовой, а твоя мама — генерал с деменцией и манией величия. Я не нанималась в домработницы за еду.
— Хамишь, — констатировала Галина Петровна, открывая банку с дорогим кремом и начиная наносить его на руки. — Вот видишь, сынок, я тебе говорила. Неблагодарная. Я пустила их пожить, чтобы они накопили, а она мне условия ставит. Пусть идет. Воздух будет чище.
Марина почувствовала, как внутри лопнула последняя струна терпения. Больше не было обидно. Было просто противно. Она посмотрела на часы: до важной встречи оставалось сорок минут. Если она сейчас начнет мыть чашку и выслушивать нотации, она опоздает. А если опоздает — потеряет клиента и премию. Ту самую премию, которую Галина Петровна наверняка уже мысленно потратила на новый ортопедический матрас.
— Значит так, — Марина шагнула к двери, переступая через пакет с мусором, который Сергей «забыл» вынести с вечера. — Сережа, я не шучу. Я еду на работу. Вечером я возвращаюсь. Если к этому моменту ты не найдешь вариант аренды — любой, хоть комнату в коммуналке, лишь бы без твоей мамы, — я собираю свои вещи и уезжаю одна. И на развод подаю я. Сразу. Без разговоров.
— Ты не посмеешь, — неуверенно крикнул Сергей ей в спину, но в его голосе слышался животный страх. — У нас же планы! Мы же семья!
— У тебя семья — это мама и телевизор. А я так, прислуга с функцией банкомата, — бросила Марина, уже открывая входную дверь.
— Чашку помой! — крикнула Галина Петровна, не повышая голоса, но так, чтобы каждое слово впечаталось в спину невестки. — Иначе тараканов разведешь!
Марина не обернулась. Она вышла в подъезд, где пахло старыми газетами и безнадежностью, и захлопнула дверь. Замок щелкнул, отрезая её от стерильного ада, но она знала: настоящий ад начнется вечером.
Вечер встретил Марину запахом хлорки и жареной рыбы. Этот запах въедался в стены, в одежду, в мысли, создавая иллюзию стерильности, за которой пряталась гниль. Она открыла дверь своим ключом, и замок щелкнул слишком громко в тишине квартиры. В прихожей горел свет, но никто не вышел её встречать. На тумбочке лежала записка, написанная каллиграфическим почерком свекрови: «Вытереть обувь влажной салфеткой. Грязь с улицы в дом не нести».
Марина скомкала листок и швырнула его в угол, даже не разуваясь. Она прошла в спальню, где на кровати сидел Сергей. Он держал в руках телефон, но экран был погашен. Вид у него был такой, словно он ждал удара, но надеялся, что пронесет. Увидев жену в уличной обуви на «священном» ламинате, он дернулся, но промолчал.
— Ты нашел квартиру? — спросила она вместо приветствия. Голос звучал ровно, без эмоций, как у робота-автоответчика.
Сергей тяжело вздохнул и отложил телефон. Он попытался улыбнуться — жалкой, заискивающей улыбкой, которая раньше работала, когда он забывал купить хлеб или забрать вещи из химчистки.
— Марин, ну ты чего? Я думал, ты перебесишься. Ну какая квартира на ночь глядя? Ты же умная женщина, экономист. Посчитай сама: сейчас сорвемся, потеряем деньги на комиссии риелтору, залог… Это же минус сто тысяч из нашего бюджета. Мы же договаривались терпеть ради цели.
Марина молча подошла к шкафу. Рывком открыла дверцу, так что петли жалобно скрипнули. С верхней полки полетел большой серый чемодан. Он гулко ударился об пол, подняв невидимое облако пыли, которой в этом доме быть не могло по определению.
— Я не перебесилась, Сережа. Я прозрела. — Она начала выкидывать вещи из шкафа: джинсы, блузки, свитера. Всё летело в открытое нутро чемодана беспорядочной кучей. — Ты говоришь про бюджет? Давай посчитаем. Я отдаю половину своей зарплаты твоей маме «на хозяйство». Плюс продукты. Только на прошлой неделе я купила мраморную говядину, потому что у Галины Петровны, видите ли, низкий гемоглобин. И где эта говядина? Она съела её одна, пока мы были на работе, а мне сказала, что мясо «ужарилось».
— Ну она же пожилой человек, ей нужно питание… — Сергей встал, пытаясь преградить ей путь к комоду, но Марина обошла его, как огибают столб.
— Питание? А мне что нужно? Я ем пустую гречку, чтобы купить ей крем для лица за пять тысяч, потому что «дешевая косметика старит кожу»? — Марина схватила стопку белья и швырнула в чемодан. — Твоя мать получает пенсию, Сережа. Хорошую пенсию. И она не тратит с неё ни копейки. Она всё складывает на книжку, «на черный день». А наш черный день уже наступил. Мы живем в долг у моего здоровья.
Сергей схватил её за руку, пытаясь остановить этот хаотичный сбор вещей. Его ладонь была потной и дрожащей.
— Прекрати! Ты ведешь себя неадекватно! Мама просто хочет порядка. Да, у неё свои тараканы, но это её квартира! Мы здесь гости!
— Вот именно! — Марина вырвала руку. — Мы гости, которые оплачивают коммуналку, забивают холодильник деликатесами и драят унитаз зубными щетками. Ты хоть раз видел, чтобы твоя мама взяла в руки тряпку? Нет! Она ходит с белым платочком и проверяет качество моей работы. А ты? Ты сидишь в это время в наушниках, чтобы не слышать, как она меня отчитывает за недостаточно прозрачное стекло в ванной.
Марина открыла ящик с документами. Паспорта, диплом, свидетельство о браке. Она на секунду задержала взгляд на последней бумажке, а потом решительно сунула её в боковой карман сумки.
— Я не буду жить с мужчиной, который считает нормальным, что его жену используют как прислугу. Ты не экономишь на ипотеку, Сережа. Ты просто боишься сказать мамочке «нет». Тебе удобно. Тебя кормят, тебя обстирывают — то я, то она. А я здесь лишняя. Я просто ресурс.
— Ты всё преувеличиваешь! — Сергей перешел на крик, понимая, что обычные уговоры не действуют. — Ты просто устала на работе! Давай я поговорю с ней, попрошу, чтобы она не будила тебя так рано. Но съезжать сейчас — это идиотизм! Мы потеряем год накоплений!
— Я лучше потеряю год денег, чем еще один день жизни в этом дурдоме, — Марина застегнула молнию на чемодане. Звук был резким, как разрыв ткани. — Ты не искал квартиру. Ты надеялся, что я приползу, поною и снова встану к плите. Ты ошибся.
Она оглядела комнату. На полке стояла их свадебная фотография. Счастливые, глупые лица. Казалось, это было в прошлой жизни, до того как «График чистоты» заменил им семейный устав.
— Я забираю свои вещи. Технику, которую я купила — мультиварку, робот-пылесос, увлажнитель — я заберу завтра с грузчиками. Не вздумай их трогать.
— Ты мелочная, — выплюнул Сергей, и в его голосе впервые прорезалась злость, настоящая, не наигранная. — Считаешь каждую копейку. Мама была права насчет тебя. Ты не умеешь быть частью семьи. Тебе лишь бы своё урвать.
Марина усмехнулась. Это была холодная, злая усмешка человека, который наконец-то услышал правду.
— Семьи? Сережа, у нас нет семьи. У нас есть твой симбиоз с мамой, куда меня пригласили в качестве спонсора и уборщицы. Контракт расторгнут.
Она взялась за ручку чемодана. Колесики тяжело покатились по ламинату, оставляя едва заметные следы. Сергей стоял посреди комнаты, растерянный и злой, похожий на ребенка, у которого отобрали игрушку, но он еще не понял, как её вернуть. Он не пытался её остановить физически — трусость была сильнее гнева. Он просто смотрел, как рушится его комфортный мир, построенный на чужом терпении.
Дверь в комнату распахнулась. На пороге стояла Галина Петровна. Она не выглядела заспанной или домашней. Она была при полном параде, словно собралась в театр, и в её взгляде читалось торжество хищника, загнавшего жертву в угол.
— Надеюсь, ты не забыла протереть полки в шкафу, прежде чем достала оттуда свои тряпки? — голос Галины Петровны прозвучал не громко, но в тишине комнаты он был подобен треску разрываемой ткани. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на открытый чемодан с выражением брезгливого любопытства, словно разглядывала содержимое мусорного ведра.
Марина выпрямилась, держа в руках стопку свитеров. Внутри у неё всё дрожало, но не от страха, а от ледяной, кристальной ясности.
— Я забираю свои вещи, Галина Петровна. Пыль на полках теперь — исключительно ваша забота. И график дежурств можете повесить себе на лоб, — отчеканила она, бросая одежду в чемодан.
Сергей, до этого момента пытавшийся слиться с обоями, вдруг ожил. Он метнулся к матери, словно ища защиты, но встал так, чтобы оказаться между двумя женщинами.
— Мама, не надо… Она просто на эмоциях. Марин, ну прекрати этот цирк! Ты же видишь, у мамы давление! Ты хочешь её в могилу свести своим эгоизмом?
— Эгоизмом? — Галина Петровна медленно прошла в комнату, цокая домашними туфлями по ламинату. Она остановилась у комода и провела пальцем по столешнице. — Сережа, отойди. Пусть эта… барышня выскажется. Я давно видела, что она из себя представляет. С первого дня, как ты привел её в мой дом. Мелкая, расчетливая хабалка, которой только и нужно было, что московская прописка и бесплатная крыша над головой.
Марина застыла. Она медленно повернулась к свекрови, чувствуя, как кровь отливает от лица.
— Бесплатная? — переспросила она тихо, но так, что Сергей вздрогнул. — Галина Петровна, давайте посчитаем. Ремонт в ванной — триста тысяч. Моя премия. Новый холодильник, в котором лежат ваши любимые йогурты, — восемьдесят тысяч. Мои отпускные. Продукты каждую неделю — минимум пятнадцать тысяч. И это не хлеб с молоком, а фермерский творог, красная рыба и вырезка, которую вы требуете, потому что у вас «нежный желудок». Я здесь не живу бесплатно. Я арендую угол в аду по цене пентхауса!
— Ты попрекаешь меня куском хлеба? — глаза свекрови сузились. — В моем собственном доме? Да ты должна ноги мне мыть за то, что я позволила тебе здесь находиться! Сережа, ты слышишь? Она считает деньги! Она считает каждую копейку, потраченную на родную мать мужа!
— Марин, ну правда… Зачем ты так? — Сергей выглядел жалко. Он потел, его руки тряслись. — Это же общий бюджет… Мы же семья… Ты сейчас говоришь как чужая. Мама для нас старается, она бережет квартиру, чтобы нам потом досталась…
— Вам? — Галина Петровна резко повернулась к сыну. — Ей здесь ничего не достанется. Эта квартира — моя. И всё, что в ней находится, — моё. А ты, деточка, — она снова перевела тяжелый взгляд на Марину, — ты просто временное неудобство. Я терпела твою грязь, твою неумелость, твои вечно разбросанные волосы в ванной. Я пыталась сделать из тебя человека, приучить к порядку. Но, видимо, свинью за стол не сажают.
— Я не свинья, — Марина шагнула навстречу, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Я женщина, которая устала обслуживать ваши прихоти. Вы не хотели порядка, Галина Петровна. Вы хотели власти. Вам нравилось видеть, как я ползаю с тряпкой в шесть утра. Вам нравилось унижать меня из-за немытой чашки. Вы питаетесь этим. Вы вампир, который высасывает жизнь из собственного сына, а теперь принялся за меня.
— Закрой рот! — взвизгнул Сергей. Впервые за вечер он повысил голос на жену, а не на мать. — Не смей так говорить про маму! Ты… ты просто неблагодарная стерва! Она тебя приняла, она тебе советы давала!
— Советы? — Марина рассмеялась, и этот смех был похож на кашель. — «Марина, ты слишком толсто режешь сыр». «Марина, твои трусы сушатся неприлично». «Марина, ты мало зарабатываешь для своего возраста». Это не советы, Сережа. Это дрессировка. Но я не собака.
Галина Петровна вдруг успокоилась. Она поправила идеальную прическу и посмотрела на Марину с холодной, уничтожающей жалостью.
— Ты можешь кричать сколько угодно, милочка. Но факты остаются фактами. Ты никто. У тебя нет своего жилья. Твоя зарплата — смех. Без моего сына ты бы жила в общежитии с тараканами. Ты думаешь, ты такая уникальная? Сережа найдет себе нормальную, хозяйственную женщину, которая будет уважать старших, а не считать, кто сколько съел котлет. А ты… ты пойдешь на улицу. Прямо сейчас.
— Именно это я и делаю, — Марина захлопнула чемодан. — И знаешь что, Сережа? Ты остаешься с ней. Вы идеальная пара. Ты — вечный ребенок, которому нужна мамка, чтобы вытирать сопли, а она — надзиратель, которому нужен заключенный. Я больше не играю в эту игру.
— Ты не заберешь технику, — вдруг твердо сказала свекровь, преграждая путь к выходу. — Мультиварка, пылесос, увлажнитель — всё это было куплено в браке. Это совместно нажитое имущество. А поскольку ты живешь на моей территории, это компенсация за моральный ущерб и износ квартиры.
— Что? — Марина опешила. — Это куплено с моей карты! У меня есть чеки!
— Мне плевать на твои бумажки, — Галина Петровна улыбнулась, и эта улыбка была страшнее любого крика. — Попробуй вынеси хоть что-то, кроме своих тряпок. Я подниму такой крик, что соседи сбегутся. Скажу, что ты меня ударила. Что ты воровка. Кому они поверят? Бедной пенсионерке или истеричной девице, которая сбегает в ночь?
Сергей молчал. Он смотрел в пол, изучая узор ламината. Он не собирался вмешиваться. Он уже сделал свой выбор. Он выбрал спокойствие под маминым крылом, даже если за это придется заплатить предательством жены.
Марина посмотрела на мужа. В её взгляде умерла последняя капля надежды. Там осталась только пустота.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Подавитесь. Оставьте себе этот чертов пылесос. Пусть он сосет вашу пыль, потому что больше никто это делать не будет.
Она схватила ручку чемодана так, что побелели костяшки. Воздух в комнате стал густым и вязким, пропитанным ненавистью и запахом старых духов Галины Петровны. Скандал достиг своего пика, но взрыва не произошло. Произошло нечто худшее — полное, окончательное расчеловечивание.
Лифт гудел, спускаясь вниз, словно тяжелый вздох старого больного животного. Марина прислонилась лбом к холодному зеркалу, в котором отражалась не молодая женщина с перспективами, а растрепанная беженка с потекшей тушью. Чемодан стоял рядом, как верный пес, готовый бежать хоть на край света, лишь бы подальше от запаха хлорки и удушающей «заботы». Когда двери разъехались на первом этаже, консьержка, вечно дремлющая над кроссвордами, даже не подняла головы. Марина вышла в ночь, и первый вдох осеннего воздуха показался ей слаще самого дорогого вина. Пахло мокрым асфальтом, прелыми листьями и выхлопными газами — запахом настоящей, нестерильной жизни.
Она вызвала такси, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. Телефон в кармане вибрировал без остановки. «Любимый» — высвечивалось на экране. Марина смотрела на это слово и не чувствовала ничего, кроме глухого раздражения, как от назойливой мухи. На пятом звонке она просто зажала кнопку выключения и швырнула мобильник в недра сумки. Тишина, наступившая после этого, была оглушительной.
— У вас что-то случилось? — спросил таксист, пожилой мужчина с добрыми глазами, когда она плюхнулась на заднее сиденье и назвала адрес ближайшей гостиницы.
— Случилось, — выдохнула Марина, глядя в окно на удаляющийся силуэт дома, в окнах которого горел свет ее бывшего ада. — Я только что купила свою свободу по цене робота-пылесоса и мультиварки.
— Дешево отделались, — усмехнулся водитель, не задавая лишних вопросов. — Свобода нынче стоит куда дороже.
Прошло два месяца. Марина сидела на кухне своей съемной «однушки». Квартира была крошечной, с обоями в цветочек, которые, наверное, помнили еще Брежнева, но здесь было тихо. На столе стояла та самая чашка с недопитым кофе. Она стояла там уже три часа. Марина специально не мыла её. Она смотрела на этот фаянсовый символ бунта и улыбалась. Никто не стоял над душой, никто не проверял пальцем пыль на подоконнике, никто не вздыхал картинно, хватаясь за сердце из-за крошки на полу.
Звонок в дверь раздался неожиданно. Марина вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Она знала, кто это. Сергей караулил её у работы неделю назад, но она прошла мимо, сделав вид, что не замечает его жалобного взгляда. Теперь он добрался до её нового жилья.
Она открыла дверь, не снимая цепочки. Сергей стоял на лестничной площадке, и вид у него был жалок. Его рубашка была мятой — видимо, Галина Петровна считала, что утюг в руках сына оскорбляет её достоинство, но сама гладить перестала из принципа. Под глазами залегли тени, а плечи опустились, словно на них давил бетонный блок.
— Марин, открой, нам надо поговорить, — его голос звучал хрипло. — Я принес твои зимние сапоги. Ты их забыла.
Марина сняла цепочку и впустила его в прихожую, но дальше не пригласила. Сапоги он держал в руках как подношение божеству, надеясь вымолить прощение.
— Спасибо. Поставь здесь, — кивнула она на коврик.
— Марин, ну хватит уже, а? — Сергей переминался с ноги на ногу. — Мама успокоилась. Она даже сказала, что погорячилась насчет техники. Она готова вернуть тебе мультиварку. Мы можем начать всё сначала. Я поговорил с ней, она обещала не будить тебя в выходные до девяти утра. Представляешь? До девяти! Это же прогресс.
Марина смотрела на него и видела не мужа, а чужого, сломленного человека. Он торговался. Он пытался купить её возвращение жалкими крохами уступок, даже не понимая, что проблема была не в графике уборки.
— Сережа, ты правда не понимаешь? — тихо спросила она. — Дело не в мультиварке. И не в том, во сколько я встаю. Дело в том, что ты женат на своей маме. А я была просто удобным буфером между вами.
— Не говори глупостей! — вспыхнул он, но тут же сдулся. — Мне тяжело, Марин. Она… она теперь меня пилит. Каждый день. То я не так чашку поставил, то хлеб не тот купил. Я устаю на работе, прихожу домой, а там… Она требует, чтобы я мыл полы, потому что у неё спина. Я не вывожу это один. Вернись, пожалуйста. Мы же семья.
— Вот именно, Сережа. Ты не вывозишь это один. Тебе нужна не жена, тебе нужна сменщица на вахту по обслуживанию её величества, — Марина горько усмехнулась. — Знаешь, я подала заявление на развод вчера. Через месяц нас разведут.
— Ты не сделаешь этого! — в его глазах мелькнул панический ужас. — Из-за какой-то бытовухи? Мы столько лет вместе! А как же ипотека? Мы же планировали…
— Планировала я. А ты просто кивал, чтобы мама не слышала, — перебила она его жестко. — Сережа, уходи. Возвращайся к маме. Ешьте свою элитную колбасу, протирайте пыль стерильными тряпочками и живите долго и счастливо. Но без меня. Я больше не играю в «дочки-матери» с женщиной, которая меня ненавидит, и мужчиной, который меня не защищает.
Сергей постоял еще минуту, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Ему нечего было сказать. Аргументы кончились, а привычка манипулировать чувством вины разбилась о ледяное спокойствие Марины. Он медленно повернулся и побрел к выходу, ссутулившись еще сильнее. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком, отсекая прошлое навсегда.
Марина подошла к окну. На улице шел дождь, смывая грязь с города, но ей казалось, что этот дождь смывает грязь с её души. Она посмотрела на свои руки. Кожа на пальцах, вечно пересушенная от моющих средств, наконец-то начала заживать.
Она вернулась на кухню, взяла остывшую чашку с кофе и вылила содержимое в раковину. Потом взяла губку, капнула средство и медленно, с наслаждением вымыла чашку. Не потому, что так требовала Галина Петровна. И не потому, что боялась скандала. А потому, что это была её чашка, её раковина и её жизнь.
Марина поставила чистую посуду на сушилку и набрала номер риелтора.
— Алло, Елена? Это Марина. Да, я решила. Я буду брать ипотеку. Одна. Да, на студию. Зато стены будут мои. И воздух в них будет моим.
Она положила телефон и впервые за последние три года почувствовала, как грудная клетка расширяется, впуская воздух до самого дна легких. Дышать было легко. Одиночество, которым её пугали, оказалось не страшным зверем, а долгожданным гостем, принесшим с собой покой. Где-то там, в стерильном склепе, Сергей сейчас выслушивал лекцию о том, как правильно отжимать тряпку, но это больше не было её войной. Она победила, просто перестав сражаться…
