— Твоя сестра рассталась с мужем, и ты решил, что она с двумя детьми переедет в нашу спальню, а мы будем спать на полу в кухне? Ты в своем уме? Это моя квартира, и я не собираюсь превращать её в общежитие для твоей истеричной родни! Пусть едет к маме в деревню, здесь ей не приют! — кричала Жанна, стоя в дверном проеме и с ужасом наблюдая, как муж методично уничтожает уют их супружеской спальни.
Николай даже не обернулся. Он стоял посреди комнаты, напоминавшей теперь склад после ограбления, и с остервенением запихивал вещи Жанны в огромные черные мешки для строительного мусора. На полу, вперемешку с пылью, валялись её платья, дорогие блузки, которые нельзя было даже отжимать в машинке, и коробки с итальянской обувью. Крышка одной из коробок была раздавлена его тяжелым ботинком.
— Не ори, соседей напугаешь, — буркнул он, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Лицо его лоснилось от пота, а глаза бегали, избегая встречи с прямым взглядом жены. В его движениях сквозила нервозность человека, который знает, что творит дичь, но уже не может остановиться. — У Ленки беда. Настоящая трагедия. Игорь её выставил, карту заблокировал. Куда ей с пацанами? На вокзал? Или к матери в глухомань, где из удобств только дырка в полу да вода из колодца?
— Меня не волнуют проблемы твоего зятя и твоей сестры! — Жанна шагнула в комнату, переступая через гору вешалок, которые с жалобным звоном рассыпались по паркету. — Ты почему мои вещи трогаешь? Кто тебе дал право рыться в моих шкафах? Положи всё на место! Немедленно!
— Да какое «на место»?! — взорвался Николай, швыряя очередной пакет к стене. Глухой удар отозвался у Жанны в висках. — Ты не понимаешь? Они едут! Уже в такси едут! Им шкафы нужны будут, детям вещи разложить, игрушки. Ленке надо где-то своё барахло разместить. Не могут же они на чемоданах жить полгода!
— Полгода?! — Жанна поперхнулась воздухом. От наглости происходящего у неё закружилась голова. — Ты сказал «пока всё не утрясется». Какие, к черту, полгода? Ты собрался поселить здесь, в моей квартире, трех человек на полгода?
Николай выпрямился, уперев руки в бока. Его поза выражала агрессивную защиту. Он всегда так делал, когда чувствовал свою неправоту, но хотел продавить решение силой.
— А хоть бы и год! Это моя сестра, Жанна! Родная кровь! — заорал он, брызгая слюной. — Тебе что, жалко? У нас двушка, места вагон. Спальню им отдадим, там кровать широкая, Ленка с младшим ляжет, старшему раскладушку поставим. А мы в кухне-гостиной отлично устроимся. Диван там нормальный, я проверял.
— Диван? Тот самый, на котором пружина в спину впивается? — ледяным тоном уточнила Жанна. — Ты предлагаешь мне после двенадцатичасовой смены спать на сломанном диване под гудение холодильника, чтобы твоя сестра, которая ни дня в жизни не работала, нежилась на моем ортопедическом матрасе?
— Не будь эгоисткой! — Николай схватил с полки стопку идеально сложенных джинсов Жанны и небрежно сунул их в мешок, сминая ткань как половую тряпку. — У людей горе, семья рушится, дети в стрессе! А ты о своем комфорте печешься. Матрас ей жалко… Мещанка! Правильно Ленка про тебя говорила — сухарь ты, только о деньгах и тряпках думаешь.
Жанна замерла. Это слово — «мещанка» — она слышала от золовки на каждой семейной посиделке. Лена любила подчеркнуть, что она — натура творческая, возвышенная, не то что Жанна, которая пашет как ломовая лошадь ради «евроремонта» и «брендов». И теперь эта «творческая натура» ехала оккупировать квартиру той самой «мещанки».
— Значит, Лена считает меня сухарем, но жить едет ко мне? — тихо, с угрожающей интонацией произнесла Жанна. — Николай, вытряхивай вещи обратно. Сейчас же. Никакой Лены здесь не будет. Это моя добрачная собственность. Ты здесь прописан, но права распоряжаться жилплощадью у тебя нет.
— Ах вот как мы заговорили? — лицо Николая пошло красными пятнами. Он пнул ногой пакет с вещами, так что тот отлетел в коридор. — Законами мне тычешь? Я твой муж! Муж, а не приживалка! Мое слово в этом доме должно быть законом! Я решил — сестра будет жить здесь. И точка. А ты, если хочешь быть нормальной женой, должна сейчас на стол накрывать и встречать родню, а не истерики мне закатывать из-за каких-то шмоток!
Он подошел к туалетному столику Жанны. Там, в строгом порядке, стояли её флаконы с духами, кремы, сыворотки — её маленькая зона комфорта и ухода за собой. Николай сгреб всё это одной широкой ладонью, как мусор со стола. Стеклянные баночки с грохотом посыпались в картонную коробку из-под обуви. Что-то дзынькнуло и разбилось, комнату наполнил резкий, дорогой аромат парфюма.
— Убери это всё, — скомандовал он, не глядя на осколки. — Детям тут уроки делать надо будет, а не на твои мазилки смотреть. И вообще, освобождай комод. Я Ленке обещал, что у неё будет место для косметики. Ей сейчас надо себя в порядок привести, чтобы новую жизнь начать.
Жанна смотрела на лужицу дорогих духов, растекающуюся по столешнице, впитываясь в дерево. В этот момент она поняла: это не просто приезд родственников. Это вторжение. Варварское, наглое вторжение в её жизнь, санкционированное человеком, который клялся её оберегать.
— Ты уничтожаешь всё, к чему прикасаешься, Коля, — сказала она, и в её голосе уже не было крика, только холодное презрение. — Ты даже не спросил меня. Ты просто поставил перед фактом, разрушил мою спальню, испортил мои вещи. Ты правда думаешь, что после этого я пущу их на порог?
— Куда ты денешься, — зло ухмыльнулся он, завязывая очередной мешок. — Они уже подъезжают. Не выставишь же ты детей на улицу на ночь глядя? Совесть тебя загрызет. Так что давай, Жанна, смирись. Привыкай к новой реальности. В тесноте, да не в обиде.
Он подхватил два тяжелых мешка с её одеждой и потащил их к выходу, волоча по полу и сдирая полиэтилен о порог.
— Кстати, — бросил он через плечо, — я в коридоре две полки освободил. Там твои трусы и кофты полежат. А шубу свою на балкон вынеси, в шкаф она не влезет, там теперь Ленкино пальто висеть будет. У неё оно длинное, мнется.
Жанна осталась стоять посреди разгромленной комнаты. Пустые полки шкафа зияли черными дырами, как выбитые зубы. На кровати сиротливо лежал голый матрас — постельное белье Николай уже содрал, заявив, что «Лене нужно свежее, она брезгливая».
Жанна прошла следом за мужем в кухню-гостиную, где разворачивался второй акт этого абсурдного спектакля. То, что предстало её глазам, напоминало декорации к пьесе о жизни беженцев в привокзальном зале ожидания. Обеденный стол, за которым они обычно ужинали, был сдвинут в самый угол, перекрывая доступ к окну, а его место занял старый, пожелтевший от времени поролоновый матрас, который Николай, видимо, вытащил с антресолей или балкона.
Этот кусок пыльного поролона лежал прямо на полу, упираясь одним краем в гудящий холодильник, а другим — в ножку кухонного гарнитура. Рядом сиротливо притулился раскладной диван, который в разложенном состоянии занимал практически всё свободное пространство, оставляя лишь узкий проход шириной в полметры, чтобы боком протиснуться к плите.
— Ну вот, смотри, как отлично встало! — бодро, но с фальшивой ноткой в голосе заявил Николай, расправляя на матрасе старое, застиранное покрывало в клетку. — Я здесь лягу, мне не привыкать, я в армии и на шинели спал. А ты на диване, как королева. Тесновато, конечно, но зато все вместе, дружно. Главное, что Ленке с пацанами там, в спальне, будет спокойно.
Он выпрямился, отирая руки о штаны, и окинул взглядом плоды своих трудов. В кухне пахло жареным луком — Жанна готовила зажарку для супа еще до того, как началось это безумие, — и теперь этот запах казался не аппетитным, а тошнотворным. Представить, что здесь придется спать, дышать испарениями готовки, слушать, как ночью щелкает реле холодильника прямо над ухом, было невозможно.
— Ты предлагаешь нам жить в пищеблоке? — спросила Жанна, обводя рукой это убожество. — Ты хочешь, чтобы я спала головой у духовки? А если я ночью захочу воды попить, мне нужно будет перешагивать через тебя, лежащего на полу, как собака?
— Не утрируй! — отмахнулся Николай, хватая табуретку и пытаясь пристроить её в изголовье матраса вместо тумбочки. — Это временно. Месяц-другой потерпим. Зато родным людям поможем. Ты, кстати, фарш достала? Ленка звонила, сказала, пацаны котлет хотят. Домашних. Они магазинные полуфабрикаты не едят, у старшего желудок слабый.
Жанна почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Холодная ярость сменилась брезгливым недоумением.
— Котлет? — переспросила она, глядя на мужа в упор. — То есть, я должна не только освободить свою спальню, отдать свои шкафы и спать на кухне, но еще и встать к плите, чтобы обслуживать твою сестру и её детей? А Лена не хочет сама фарш покрутить? Или у неё руки отвалятся?
— У человека стресс! — гаркнул Николай, грохнув табуреткой об пол. — Ты можешь хоть каплю сочувствия проявить? Её муж бросил, она с детьми на чемоданах, а ты тут торговлю устраиваешь — кто кому котлету пожарит! Тебе сложно, что ли? Ты же всё равно готовишь. Ну, сделаешь на пять порций больше, кастрюлю побольше возьмешь. Дети растущие, им питаться надо нормально.
— Знаешь, Коля, — Жанна подошла к окну, с трудом протиснувшись между столом и стеной. — Я прекрасно помню последний визит твоей сестры. Полгода назад, на моем дне рождения. Помнишь, что она сказала, когда увидела мой новый гарнитур?
Николай закатил глаза, всем видом показывая, как ему надоели эти бабские разборки.
— Ой, ну ляпнула и ляпнула. У неё язык без костей, она творческая натура.
— Она сказала: «Жанна, ты типичная мещанка. Вкладываешь деньги в стены и кастрюли, потому что внутри у тебя пустота. Нормальные люди живут эмоциями, а ты — бытом». А потом добавила, что мои котлеты — это «еда для рабочего класса», а её дети привыкли к высокой кухне, — Жанна говорила ровно, четко проговаривая каждое слово. — Так вот, Николай. Пусть твоя «творческая» сестра кормит своих детей эмоциями. Или высокой кухней. Но на моей плите, которую она назвала безвкусной, я для неё готовить не буду. Ни котлет, ни чая.
— Ты злопамятная стерва, — процедил Николай, подходя к ней вплотную. Его лицо исказилось от злости. — Тебе лишь бы повод найти, чтобы отказать. Родня в беде, а она старые обиды перебирает. Значит так. Я сейчас сам фарш замешаю, раз ты такая принципиальная. Но учти: Ленка приедет, и ты будешь вести себя прилично. Никаких кислых рож. Иначе…
— Иначе что? — перебила его Жанна. — Ты выгонишь меня из моей собственной квартиры? Или заставишь спать на коврике у двери, потому что на кухне тоже место понадобится для её чемоданов?
— Иначе мы с тобой очень серьезно поговорим о том, что такое семья, — зловеще пообещал он. — Семья — это когда всё общее. И горе, и радость, и квартира. А ты ведешь себя как единоличница. Смотри, Жанна, останешься одна со своими квадратными метрами, и стакан воды тебе никто не подаст.
Он резко развернулся, чуть не сбив плечом подвесной шкафчик, и начал с грохотом открывать ящики, ища миску поглубже. Наконец, он выудил из недр шкафа большую пластиковую чашу, которую Жанна использовала только для салатов на Новый год, и с грохотом поставил её на столешницу.
— Вот увидишь, — бубнил он, яростно разрывая упаковку с магазинным фаршем и вываливая склизкую массу в миску. — Ленка приедет, стол накроем, посидим по-человечески, и ты сама поймешь, какую глупость городила. Детишки бегают, смех в доме… Это же радость! А ты за свои метры трясешься, как Кощей над златом. Стыдно, Жанна. Просто стыдно.
Он схватил со стола луковицу, даже не потрудившись взять разделочную доску, и начал кромсать её ножом прямо на весу, роняя шелуху и крупные куски на пол. Жанна смотрела на это действо с пугающим спокойствием. Внутри у неё будто выключили свет. Больше не хотелось ни кричать, ни доказывать, ни защищать свой уклад. Перед ней стоял чужой человек. Не тот, за которого она выходила замуж три года назад, а какой-то хамоватый, суетливый незнакомец, для которого её чувства и комфорт стоили меньше, чем одобрительный кивок сестры.
Она перевела взгляд на «спальное место» у холодильника. Старый матрас, перегораживающий выход на балкон, выглядел как лежанка для бездомного в переходе метро. И Николай всерьез считал, что это нормально. Что так можно жить. Что она *должна* так жить ради прихоти женщины, которая ни разу не поздравила её с праздником без завуалированной гадости.
— Соль где? — рявкнул Николай, не оборачиваясь.
— Там же, где и всегда, — тихо ответила Жанна. — Если ты, конечно, не переставил её ради удобства Лены.
Николай лишь фыркнул, нашел солонку и щедро сыпанул в фарш, даже не спросив про пропорции. Он мешал мясо руками, и чавкающий звук наполнял маленькую кухню, смешиваясь с гудением холодильника. Закончив, он вытер жирные руки бумажным полотенцем, скомкал его и бросил мимо мусорного ведра.
— Так, с ужином разобрались. Котлеты пожаришь, как они войдут, чтобы горячие были. Гарнир сама придумай, макароны сваришь или картошку, не маленькая.
Он оглядел кухню хозяйским взглядом, проверяя, всё ли готово к великому переселению народов. Его взгляд зацепился за узкий проход, оставленный между диваном и стеной, но он лишь махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху сомнения.
— Нормально, — резюмировал он. — В тесноте, зато все свои. Слушай, я совсем забыл. Ленка же просила проверить спальню еще раз. Она говорила, у Пашки какие-то заскоки насчет сна, ему полная тишина и покой нужны. А у тебя там эта… мазня висит над кроватью. И куст твой огромный в углу пыль собирает. Надо убрать, пока они не поднялись.
Николай, даже не взглянув на застывшую у окна жену, решительным шагом направился обратно в коридор, а оттуда — в спальню, чтобы нанести последний штрих в разрушении её личного пространства. Жанна постояла еще секунду, глядя на миску с фаршем, потом медленно выдохнула и пошла за ним. Ей нужно было увидеть это до конца. Увидеть дно, чтобы от него оттолкнуться.
Николай вернулся в спальню не за тем, чтобы извиниться, а с новой порцией распоряжений, словно прораб на стройке, сроки которой безнадежно горят. Он окинул комнату критическим взглядом и поморщился, уставившись на стену над изголовьем кровати. Там висела большая абстрактная картина в пастельных тонах — подарок Жанны самой себе на премию в прошлом году. Ей нравилось, как утреннее солнце играет на мазках краски, создавая ощущение легкости и воздуха, но Николай видел в этом лишь очередное препятствие.
— Эту мазню тоже снимай, — бросил он, даже не поворачиваясь к жене, уверенный, что его приказ будет исполнен. — Ленка говорила, что у старшего, Пашки, психика нестабильная, он темноты боится и всяких непонятных образов. А тут какие-то пятна, как в тесте Роршаха. Ему кошмары сниться будут. Голые стены лучше, спокойнее.
Он подошел к картине, встал на кровать в уличных ботинках — Жанна даже не вздрогнула, наблюдая за этим осквернением, — и дернул раму вверх. Крепление скрипнуло, осыпалась штукатурка. Николай, чертыхаясь, спустил полотно на пол и прислонил его лицевой стороной к стене, словно наказанного ребенка.
— И вот это дерево, — он ткнул пальцем в огромный фикус Бенджамина в углу, который Жанна выращивала пять лет, опрыскивая каждый листик. — У младшего аллергия может быть. Или землю расковыряет, наестся. Дети же, глаз да глаз нужен. В коридор его вытащи, или лучше на лестничную клетку, там света больше. Не хватало еще, чтобы племянник задохнулся из-за твоего гербария.
Николай обхватил тяжелый керамический горшок обеими руками. Его лицо побагровело от натуги. Он потащил растение к выходу, оставляя на дорогом ламинате глубокую, белесую царапину от дна горшка. Из-под листьев на пол посыпались комочки черной влажной земли, отмечая путь его разрушительной деятельности грязным пунктиром.
Жанна смотрела на этот след. Грязь на полу. Царапина на ламинате. Муж в грязной обуви на постельном белье. Это было похоже на нашествие саранчи, только саранча была одна, и она носила обручальное кольцо. Внутри Жанны что-то щелкнуло. Последний предохранитель перегорел, и вместо истерики, которой так боялся и ждал Николай, пришла абсолютная, кристальная ясность. Слова кончились. Время уговоров прошло.
Она молча развернулась и вышла в коридор. Николай, пыхтящий над фикусом в дверном проеме, победно усмехнулся ей в спину.
— Вот и молодец, Жанна. Давно бы так. Пойди, освободи антресоль, туда чемоданы закинем, когда они распакуются.
Но Жанна прошла мимо кухни. Она открыла кладовку, где хранились сезонные вещи, и решительным движением выдернула из глубины большой серый чемодан на колесиках — тот самый, с которым они ездили в Турцию в медовый месяц. Звук молнии, разрезающей тишину квартиры, прозвучал резко и громко, как звук затвора.
Она распахнула чемодан прямо посреди прихожей и начала снимать с вешалки куртки Николая. Ветровка, пуховик, рабочая куртка — всё летело внутрь, небрежно, комом, так же, как он пять минут назад швырял её блузки.
Николай, наконец справившись с фикусом и выпихнув его в коридор, вытер пот со лба и заметил активность жены.
— О, правильно! — одобрил он, не понимая сути происходящего. — Мои шмотки тоже надо убрать, чтобы вешалку освободить. У Ленки пальто, у детей куртки… Только ты чего в чемодан-то пихаешь? В пакеты надо было, в чемодан не влезет всё. Да и доставать неудобно будет, мне ж завтра на работу в чем-то идти надо.
Жанна не отвечала. Она подошла к обувной полке, сгребла его ботинки, кроссовки и домашние тапки, и с глухим стуком бросила их поверх курток.
— Жанна? — в голосе Николая прорезались первые нотки тревоги. До него начало доходить, что это не похоже на подготовку места для гостей. — Ты чего творишь? Зачем обувь в одежду? Ты спятила?
В этот момент квартиру пронзил резкий, требовательный звонок домофона. Этот звук заставил Николая подпрыгнуть на месте. Он мгновенно забыл о чемодане, его лицо озарилось суетливой радостью, смешанной с паникой.
— Приехали! — выдохнул он, метнувшись к трубке висевшей на стене. — Господи, уже здесь! А у нас бардак, фикус этот посреди дороги… Жанна, быстро! Убери чемодан с прохода! Потом разберем! Встречать надо!
Он схватил трубку домофона, и его голос мгновенно стал елейным, источая радушие:
— Леночка! Добрались? Да-да, открываю! Третий этаж, лифт работает! Ждем, родные, ждем!
Он нажал кнопку открытия двери и повернулся к жене. Его глаза лихорадочно блестели.
— Так, всё. Они поднимаются. Жанна, я тебя прошу, — он шагнул к ней и больно сжал её плечо, заглядывая в глаза. — Убери это похоронное лицо. Сделай улыбку. Не позорь меня перед семьей. Люди с дороги, устали, им поддержка нужна, а не твоя кислая мина. Ты хозяйка или кто? Прояви гостеприимство, покажи, что мы нормальная семья.
Он отпустил её плечо и начал судорожно одергивать футболку, приглаживать волосы, пинать комья земли с фикуса под коврик.
— Чайник поставь! — скомандовал он, уже открывая входную дверь нараспашку, чтобы впустить звуки подъезда. — И нарезку сделай, колбасу, сыр. Быстро!
Жанна даже не шелохнулась. Она стояла посреди прихожей, словно каменное изваяние, сжимая ручку чемодана побелевшими пальцами. В её взгляде не было ни покорности, ни страха, которые ожидал увидеть муж. Только холодная, отстраненная решимость человека, который уже принял решение и просто ждет развязки. Она смотрела на Николая как на постороннего, суетливого мужчину, который почему-то командует в её доме.
Он действительно верил, что этот спектакль с гостеприимством может состояться? Что она сейчас метнется на кухню, наденет передник и будет с улыбкой подавать чай женщине, которая называла её «пустым местом»? Николай, не дождавшись мгновенного подчинения, лишь раздраженно махнул на неё рукой — мол, потом разберусь, не до тебя сейчас, — и подскочил к зеркалу. Он поправил воротник, натянул на перекошенное от нервов лицо маску радушного хозяина и замер в ожидании.
За дверью послышался нарастающий гул. Это было похоже на приближение стихийного бедствия. Лязгнули створки старого лифта, и на лестничную площадку вывалился шум, гам и топот множества ног. Сквозь пока еще закрытую дверь просочился визгливый голос Лены, отчитывающей детей, и глухое бумканье тяжелых сумок об бетонный пол.
— Ну где он там? — донеслось с площадки требовательное. — Звони давай, у меня руки отваливаются! Пашка, не пинай сумку, там банки с вареньем!
Николай, сияя фальшивой радостью, как начищенный пятак, рванул замок и распахнул дверь настежь, впуская в их тихий, упорядоченный мир хаос чужой бесцеремонной жизни.
Лифт звякнул, и двери разъехались, выпуская на лестничную площадку шумную, разношерстную толпу, которая мгновенно заполнила собой все пространство. Первой выплыла Лена — женщина крупная, в ярком, кричащем пальто с леопардовым принтом, которое смотрелось на ней как чехол на танке.
За ней, толкаясь и пихая друг друга локтями, вывалились двое мальчишек лет семи и десяти, оба с чупа-чупсами во рту и в грязных ботинках. Замыкал шествие водитель такси, который с недовольным видом выгрузил у порога три огромных китайских баула и тут же ретировался, словно чувствуя надвигающуюся бурю.
— Ох, ну наконец-то! — громко возвестила Лена, даже не поздоровавшись, и сразу начала отряхивать подол. — Коля, у вас лифт воняет кошачьей мочой, кошмар какой-то. Как вы тут живете в этом муравейнике? Я пока доехала, у меня давление подскочило.
Николай, расплываясь в широкой, заискивающей улыбке, кинулся к сестре, раскинув руки для объятий. Он выглядел как преданный пес, встречающий хозяина, совершенно забыв, что за его спиной стоит жена с чемоданом.
— Леночка! Приехали! Ну, слава богу! Не слушай никого, район у нас отличный, просто уборщица плохая. Проходите, проходите! — он подхватил один из баулов, кряхтя от тяжести. — Пацаны, здорово! Ну, орлы! Выросли-то как! А ну, марш в квартиру, там дядя Коля вам место приготовил!
Дети, не разуваясь, рванули в открытую дверь. Старший с разбегу пнул стоявший в коридоре несчастный фикус, который Николай выставил пять минут назад, а младший, увидев Жанну, остановился и, вытащив изо рта липкий леденец, ткнул в неё пальцем:
— Мам, а это кто? Тетка злая какая-то.
Жанна стояла посередине прихожей, перекрывая проход своим телом и серым чемоданом. Она была абсолютно спокойна той страшной, мертвой тишиной, которая бывает перед землетрясением. Она смотрела, как грязь с детских ботинок впечатывается в её светлый коврик, как Лена по-хозяйски оглядывает стены, кривя накрашенные яркой помадой губы.
— Жанна, ну ты чего встала как истукан? — Николай, наконец, обратил внимание на жену, пытаясь протиснуться мимо неё с баулом. — Дай пройти! Лена, знакомься, это Жанна. Она просто устала после смены, не обращай внимания.
Лена смерила Жанну оценивающим, пренебрежительным взглядом с головы до ног, задержавшись на её домашней одежде.
— Привет, — бросила она небрежно, словно делала одолжение. — Слушай, Коль, а чего у вас так тесно? Я думала, коридор пошире будет. И душно. Окна открыть нельзя было к приезду гостей? У меня Пашка астматик, ему воздух нужен.
Она сделала шаг вперед, собираясь пройти вглубь квартиры, но Жанна не сдвинулась ни на сантиметр. Колесико чемодана уперлось в ногу золовки.
— Ой! Ты чего пихаешься? — возмутилась Лена, отряхивая сапог. — Коля, скажи ей! Что за манеры?
— Жанна, убери чемодан! — зашипел Николай, покрываясь красными пятнами стыда и злости. — Ты что творишь? Люди с дороги! Хватит цирк устраивать!
Жанна медленно перевела взгляд с Лены на мужа. В её глазах не было ни жалости, ни сомнений. Только холодный расчет.
— Чемодан убирать не нужно, Коля, — произнесла она ровным, четким голосом, который перекрыл шум возни детей. — Он тебе пригодится. Прямо сейчас.
— В смысле? — Николай замер с баулом в руках, рот его приоткрылся в нелепом изумлении. — Куда пригодится? Ты о чем?
— О том, что ты так хотел жить со своей сестрой, — Жанна толкнула чемодан в его сторону. Ручка больно ударила мужа в живот. — Твоя мечта сбылась. Вы будете жить вместе. Но не здесь.
В прихожей повисла пауза. Лена нахмурилась, переводя взгляд с брата на его жену, начиная понимать, что теплого приема с пирогами не будет.
— Это что еще за новости? — визгливо спросила она, уперев руки в необъятные бока. — Коля, это что такое? Ты же сказал, всё решено! Ты сказал, спальня наша! Мы вещи привезли, я за такси полторы тысячи отдала!
— Жанна, ты бредишь? — прошептал Николай, побелевшими губами. — Прекрати немедленно. Не позорь меня. Мы потом поговорим. Убери вещи!
— Разговоры закончились, — отрезала Жанна. — Ты решил превратить мою квартиру в общежитие для своей родни, даже не спросив меня. Ты выкинул мои вещи, испортил мебель и решил, что я буду спать на кухне на полу, обслуживая твой табор. Так вот, дорогой муж. Я не буду.
Она шагнула к двери, взялась за ручку и распахнула её шире, указывая на лестничную клетку.
— Вон. Все трое. И ты, Николай, четвертый. Я собрала твои вещи. Там всё: одежда, обувь, документы. Живите дружной семьей где хотите. Снимайте квартиру, поезжайте к маме в деревню, идите на вокзал. Мне всё равно. Здесь — мой дом. И в моем доме паразитов не будет.
— Ты… ты не имеешь права! — взвизгнул Николай, бросая баул на пол. Грохот разнесся по подъезду. — Я муж! Я здесь прописан! Я полицию вызову!
— Вызывай, — равнодушно кивнула Жанна. — Пусть приезжают. Я покажу им документы на собственность, купленную до брака. А прописка не дает тебе права вселять сюда третьих лиц без моего согласия. Твоя сестра и её дети здесь никто. А ты… ты теперь тоже никто. Просто бывший муж, который перепутал доброту с глупостью.
— Слышь, ты, мещанка! — вступила в бой Лена, надвигаясь на Жанну грудью. — Ты кого выгоняешь? Мы с детьми на улице останемся?! У тебя совести нет? Детей пожалей!
— А ты своих детей пожалела, когда ехала в чужой дом без приглашения, надеясь сесть на шею? — Жанна смотрела на золовку с брезгливостью, как на таракана. — Твой брат сказал, что ты гордая. Вот и прояви гордость. Забирай свои сумки, забирай своего брата-неудачника, который ради твоих капризов разрушил свою семью, и катитесь отсюда.
Дети, почуяв неладное, начали хныкать. Младший размазал сопли по рукаву.
— Коля, сделай что-нибудь! — заорала Лена, тряся брата за плечо. — Она нас выгоняет! Ты мужик или тряпка?! Врежь ей, чтоб знала свое место!
Николай стоял, сжимая кулаки. В его глазах читалась ненависть, смешанная с животным страхом перед будущим. Он дернулся было в сторону жены, но Жанна даже не моргнула. Она стояла твердо, уверенно, готовая ко всему. И Николай сдулся. Он понял, что если сейчас тронет её, то потеряет не только жилье, но и свободу.
— Забирай свои шмотки, — прошипел он, хватая ручку чемодана так, что побелели костяшки. — Подавись ими, стерва. Ты еще приползешь. Ты еще пожалеешь, что осталась одна в своих бетонных стенах!
— Никогда, — ответила Жанна.
Она сделала резкое движение, выпихивая баул Лены за порог ногой.
— Выходите. Быстро.
Ошарашенная таким напором, толпа попятилась. Лена, сыпля проклятиями, потащила детей к лифту. Николай, спотыкаясь о собственный чемодан, вывалился на площадку последним. Он обернулся, чтобы выкрикнуть последнее оскорбление, сказать что-то обидное, что-то, что должно было унизить Жанну, но не успел.
Тяжелая металлическая дверь захлопнулась прямо перед его носом. Щелкнул замок, затем второй. Лязгнула задвижка.
На лестничной клетке воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудением старого лифта и хныканьем детей. Николай стоял перед закрытой дверью, сжимая в одной руке ручку чемодана, а в другой — пакет с мусором, который он так и не успел выбросить. Рядом стояла его сестра, его племянники и три огромных китайских баула.
В квартире Жанны было тихо. Она прислонилась спиной к двери и глубоко выдохнула. Впервые за этот вечер воздух в прихожей показался ей чистым. Она посмотрела на грязные следы на полу, на царапину от фикуса, на пустую вешалку. Уборки предстояло много. Но это была её грязь, и её квартира. И сегодня ночью она будет спать в своей спальне, на своей кровати, и никто не посмеет её потревожить…
