— Мам, а что, мяса совсем нет? Я же просил хотя бы курицу запечь, я с работы как волк голодный, — Олег брезгливо потыкал ложкой в серую, вязкую массу в тарелке.
— Ешь, что дают. Курица нынче денег стоит, а у меня до пенсии три дня и сто рублей в кошельке. Так что сегодня у нас высокая кухня — овсянка на воде без соли. Соль тоже закончилась, уж извини.
Тамара Ивановна стояла у плиты, скрестив руки на груди. Халат на ней был старый, выцветший, с протертыми локтями, но чистый. Она смотрела на сына тяжелым, немигающим взглядом. В кухне пахло пригоревшим молоком, хотя молока в каше не было ни капли — этот запах въелся в стены дома еще с тех времен, когда Олег ходил в школу. Теперь Олегу было двадцать семь, он сидел за тем же столом, на той же табуретке с надорванной обивкой, и требовал мяса.
Олег недовольно отодвинул тарелку. Жижа в ней колыхнулась и застыла.
— Ну ты даешь, мать. Мы же не в блокаде. Могла бы у соседки перехватить или из заначки достать. Неужели тебе самой приятно эту замазку есть?
— Мне приятно есть то, на что я заработала. А заначка моя, сынок, ушла на оплату счетов за прошлый месяц. Вы же воду льете так, будто у нас тут автомойка, а не квартира. Свет горит в трех комнатах круглосуточно.
В прихожей хлопнула дверь, и цокот каблуков возвестил о прибытии Кати. Невестка вплыла в кухню, неся перед собой огромный, шуршащий пакет с логотипом дорогого бутика. Она сияла так, словно только что выиграла в лотерею. От нее пахло морозной свежестью и резкими, сладкими духами, которые мгновенно перебили кислый запах кухни.
— Олежа, ты не поверишь, как она села! Просто идеально! — защебетала Катя, даже не взглянув на свекровь. — Продавщица сказала, что это лекала специально под мою фигуру. Я всю дорогу в зеркала витрин смотрела.
Катя с размаху водрузила пакет прямо на обеденный стол. Край жесткого картона задел тарелку с овсянкой, и та опасно накренилась, но устояла. Катя этого даже не заметила. Она небрежным движением отодвинула кастрюлю, в которой остывали остатки ужина Тамары Ивановны, освобождая место для своей добычи.
— Смотри! — выдохнула она, запуская руки внутрь пакета.
На свет божий, прямо на липкую клеенку, извлеклась шуба. Это была не просто одежда, а произведение искусства из темного, переливающегося меха. Ворс играл под тусклым светом кухонной лампочки, выглядя чем-то инородным среди обшарпанных шкафов и закопченного чайника.
Тамара Ивановна молча наблюдала за этим представлением. Она видела, как глаза сына загорелись гордостью, как он потянулся погладить рукав.
— Ну? Как тебе? — Катя приложила шубу к себе, покрутилась, едва не смахнув хвостом меха солонку. — Натуральная, поперечка! Сейчас такие носят все приличные люди. И цвет «графит», не маркий, в метро можно ездить спокойно. Хотя в такой шубе, конечно, в метро — это преступление.
Олег встал, вытирая рот салфеткой, и одобрительно кивнул:
— Вещь. Сразу видно — уровень. Тебе идет, Катюх. Не зря взяли.
— Не зря? — голос Тамары Ивановны прозвучал тихо, но в нем лязгнул металл. — Значит, вы это «взяли»? Купили, то есть?
Катя, наконец, соизволила заметить присутствие свекрови. Она небрежно бросила шубу на спинку стула, где обычно висело кухонное полотенце, и посмотрела на Тамару Ивановну с легким превосходством.
— Ну конечно купили, Тамара Ивановна. Не украли же. Олег премию получил, плюс я отложила с зарплаты. Женщина должна выглядеть достойно, это инвестиция в статус мужа. Если жена ходит в пуховике, значит, муж — неудачник. А мой Олег — мужчина перспективный.
Тамара Ивановна перевела взгляд с лоснящегося меха на пустую кастрюлю, потом на довольное лицо сына, а затем снова на невестку. Внутри у нее что-то щелкнуло. Не оборвалось, не задрожало, а именно встало на место, как патрон в патронник.
— Перспективный мужчина, — медленно повторила она. — Значит, на шубу у вас деньги нашлись. А то, что я второй месяц прошу три тысячи на коммуналку, вы как-то мимо ушей пропускаете? То у вас «сложный период», то «задержки на работе». А я, старая дура, на воде сижу, экономлю, чтобы вам свет не отключили.
Олег поморщился, как от зубной боли.
— Мам, ну не начинай. Опять ты за свои копейки. Мы же живем одной семьей. Купили вещь, радоваться надо, а ты сразу про коммуналку. Заплатим мы твои счета, никуда они не денутся. Подумаешь, месяц просрочки.
— Два месяца, Олег. Два. И холодильник пустой не потому, что я на диете, а потому что вы со своей «семьей» жрете в три горла, а продукты не покупаете. Я вчера видела чек у тебя в кармане — ты себе пиво купил дороже, чем я пачку чая на неделю беру.
Катя фыркнула и начала аккуратно складывать шубу обратно в пакет, всем своим видом показывая, что разговор ей неинтересен.
— Тамара Ивановна, не нужно драматизировать. Вы же дома сидите, пенсию получаете. На одного человека много не надо. А нам молодым развиваться нужно, одеваться, в люди выходить. Не можем же мы в обносках ходить только ради того, чтобы у вас в холодильнике колбаса лежала. Это просто эгоизм с вашей стороны.
— Эгоизм? — Тамара Ивановна подошла к столу вплотную. — То есть, я правильно понимаю: я вас кормлю, пою, крышу над головой даю, а вы вместо того, чтобы хоть буханку хлеба купить, шубы по сто тысяч берете?
— Не по сто, а по сто двадцать, и это со скидкой! — гордо поправила Катя, вскинув подбородок. — И вообще, это не ваше дело. Мы свои деньги тратим. А то, что вы не умеете бюджет планировать — это ваши проблемы. Вон, гречки у вас полная банка стоит. Сварили бы с маслом, и вкусно было бы. А вы просто повод ищете, чтобы настроение испортить.
Олег встал рядом с женой, кладя руку ей на плечо. Фронт образовался четкий: двое против одной.
— Катя права, мам. Ты вечно сгущаешь краски. Есть у нас еда, просто готовить надо уметь. А шуба — это необходимость. Зима близко. Не ходить же ей в той куртке, она уже из моды вышла три года назад.
Тамара Ивановна посмотрела на сына. В его глазах не было ни капли стыда. Только сытая уверенность в том, что мать — это такой же бытовой прибор, как стиральная машина, только с функцией ворчания.
— Значит, необходимость, — сухо констатировала она. — Хорошо. Очень хорошо. Гречка, говоришь, с маслом вкусная? Запомни эти слова, Катя. Они тебе пригодятся.
Вечер опустился на квартиру тяжелым, душным покрывалом. На кухне гудел старый холодильник «Саратов», дребезжа компрессором, словно жалуясь на свою пустую утробу. Тамара Ивановна сидела за столом, положив перед собой стопку квитанций. Бумаги лежали ровно, край к краю, как приговор. Напротив, уткнувшись в телефоны, сидели Олег и Катя. Они пили чай — свой, хороший, листовой, с бергамотом, который Катя заварила в отдельном маленьком чайничке только на две чашки. Тамара Ивановна цедила пустой кипяток.
Она встала, подошла к холодильнику и с усилием дернула рассохшуюся ручку. Дверца открылась, явив миру унылый натюрморт: на средней полке сиротливо лежал початый брусок спреда, который она покупала вместо масла, половинка сморщенной луковицы и упаковка ее сердечных таблеток. В отделении для овощей перекатывались две картофелины. Всё.
Тамара Ивановна закрыла дверцу и повернулась к молодым.
— Оторвитесь от экранов, — голос её звучал ровно, без истерических ноток, но в нем была такая сухость, что Олег невольно вздрогнул и поднял голову. — Нам нужно поговорить. Серьезно поговорить. О математике.
— Мам, ну мы же фильм смотрим, — недовольно протянул сын, но телефон все-таки отложил. — Какая еще математика на ночь глядя? Опять ты про деньги? Тебе самой не надоело быть такой меркантильной?
— Меркантильной? — Тамара Ивановна усмехнулась одними уголками губ. — Давай посчитаем, сынок. Моя пенсия — восемнадцать тысяч рублей. Квартплата за трешку зимой — почти семь тысяч. Лекарства, без которых я просто не проснусь утром — три тысячи. Остается восемь. Разделим на тридцать дней. Получается двести шестьдесят рублей в день. На еду, на бытовую химию, на лампочки, которые вы жжете, не выключая.
Катя демонстративно громко отхлебнула чай и, не отрывая взгляда от маникюра, скучающим тоном произнесла:
— Тамара Ивановна, зачем вы нам эту бухгалтерию вываливаете? Мы же не виноваты, что у пенсионеров в нашей стране такие доходы. Это вопросы к государству, а не к нам. Мы-то тут при чем?
— При том, Катя, — Тамара Ивановна села напротив, глядя невестке прямо в накрашенные глаза, — что вы живете здесь. Вы пользуетесь водой, газом, электричеством. Вы ходите в туалет, смываете воду, принимаете душ по сорок минут каждый. А плачу за всё это я. Одна. Из своих двухсот шестидесяти рублей.
— Ну начинается… — закатила глаза Катя. — Мы же объясняли. У нас сейчас этап накопления. Мы молодые, нам нужно строить будущее, откладывать на ипотеку, на машину. Мы не можем распыляться на мелочи вроде коммуналки. Это нерационально.
— Нерационально? — переспросила Тамара Ивановна, чувствуя, как холод внутри сменяется горячей волной негодования. — А покупать шубу за сто двадцать тысяч, когда в доме нет даже макарон — это рационально?
Олег ударил ладонью по столу. Не сильно, но чашки звякнули.
— Да что ты прицепилась к этой шубе! Это статусная вещь! Катя работает в приличном офисе, ей нельзя ходить как оборванке. А ты… ты просто завидуешь. Потому что у тебя такой шубы никогда не было.
Тамара Ивановна посмотрела на сына так, будто видела его впервые. Перед ней сидел не её ребенок, которого она когда-то учила делиться игрушками в песочнице, а чужой, циничный мужик с бегающими глазками.
— Я не завидую, Олег. Я пытаюсь понять вашу логику. Вы живете в моей квартире. Едите, когда я готовлю, хотя денег на продукты не даете уже полгода. А теперь вы мне заявляете, что я обязана вас содержать, потому что вам нужно «строить будущее»?
Катя отставила чашку и, наконец, соизволила вступить в разговор полноценно. Она подалась вперед, и её лицо приняло выражение снисходительной жалости, с какой обычно объясняют очевидные вещи слабоумным.
— Тамара Ивановна, давайте рассуждать по-взрослому. Эта квартира — ваша собственность. По закону, бремя содержания имущества несет собственник. То есть вы. Мы здесь просто живем, по праву прописки Олега. Мы, можно сказать, гости. А с гостей денег за постой не берут, это дурной тон. К тому же, мы амортизируем пространство своим присутствием.
— Чем вы делаете? — Тамара Ивановна опешила от такой наглости.
— Амортизируем. Украшаем, — пояснила Катя тоном учительницы начальных классов. — Мы молодые, красивые, современные. Мы приносим в этот старый, пахнущий нафталином дом жизнь. Энергию. Вам не скучно, у вас есть с кем поговорить. Мы создаем уют. А наши зарплаты — это наш личный ресурс. Это инвестиции в наше развитие, в наш комфорт. Почему мы должны тратить свои деньги на оплату ваших счетов за капремонт, который будет через двадцать лет?
Олег довольно кивнул, подтверждая слова жены. Видно было, что этот разговор у них уже был, и эта «философия» была их общим знаменем.
— Вот именно, мам. Ты должна радоваться, что мы с тобой живем, а не ушли на съемную. Осталась бы одна в четырех стенах, волком бы выла. А так — семья рядом. Стакан воды, если что, подадим.
— Стакан воды… — Тамара Ивановна горько усмехнулась. — Да вы мне стакан воды только за деньги продадите, судя по вашей логике. И то, наверное, чек потребуете.
— Не утрируйте, — скривилась Катя. — Мы не звери. Просто у каждого поколения свои задачи. Ваша задача сейчас — обеспечить тыл, поддерживать быт, помогать детям встать на ноги. А наша задача — брать от жизни всё, делать карьеру, выглядеть соответствующе. Это нормальное разделение труда. Вы же мать, вы должны хотеть, чтобы ваш сын жил лучше вас. А вы тянете нас на дно своими требованиями скинуться на туалетную бумагу.
Тамара Ивановна молчала. Она смотрела на лоснящееся лицо невестки, на равнодушное лицо сына, и понимала страшную вещь: они не шутят. Они действительно так думают. В их мире она была не человеком, не матерью, а ресурсом. Функцией. Бесплатным приложением к квадратным метрам, которое почему-то начало сбоить и требовать техобслуживания.
— Значит, моя задача — обеспечивать тыл? — тихо переспросила она. — А ваша задача — покупать шубы и есть деликатесы в ресторанах, пока я пустую кашу варю?
— Ну, мы же предлагали тебе овсянку, ты сама отказалась, — пожал плечами Олег, снова беря в руки телефон. — Мам, давай закроем тему. Денег у нас сейчас свободных нет. Все расписано до копейки: кредит за телефон, абонемент в фитнес, теперь вот рассрочка за шубу. Потерпи пару месяцев, может, подкинем пару тысяч. А пока — крутись как-то сама. Ты же у нас экономная, старой закалки.
Он уткнулся в экран, давая понять, что аудиенция окончена. Катя тоже потеряла интерес к разговору, начав что-то печатать в мессенджере, периодически хихикая.
Тамара Ивановна встала. Стул скрипнул по полу, как ножом по стеклу. Внутри у нее не осталось ни обиды, ни жалости. Всё выгорело, оставив место лишь холодной, кристальной ясности.
— Крутиться сама, говоришь? — произнесла она, глядя в затылок сыну. — Хорошо, Олег. Я тебя услышала. Разделение труда так разделение труда.
Она взяла со стола квитанции, аккуратно сложила их пополам и сунула в карман халата. Затем подошла к раковине, вылила остывший кипяток и поставила чашку на сушилку. Движения её были четкими, механическими.
— Спокойной ночи, инвесторы, — бросила она, выходя из кухни.
Ответа не последовало. Только тихое хихиканье Кати и звук сообщения в телефоне. Они даже не поняли, что это был не конец разговора, а объявление войны. Войны, в которой пленных брать не будут.
Среда началась не с кофе, а с темноты. Щелчок выключателя в коридоре отозвался сухим, бесполезным звуком. Лампочка не загорелась.
— Да что за чертовщина! — ругнулся Олег, споткнувшись в потемках о тумбочку. — Кать, посвети телефоном, я ничего не вижу. Похоже, пробки выбило.
Луч фонарика выхватил из темноты закрытую дверь в комнату матери. Из-под неё пробивалась тонкая полоска света. Значит, электричество в квартире было. Олег, чертыхаясь, прошел в ванную, щелкнул выключателем там — снова темнота. На кухне история повторилась.
— Мам! — гаркнул он, барабаня в дверь матери. — Ты что там, уснула? У нас света нет во всей квартире, выходи, надо щиток проверить!
Дверь открылась не сразу. Сначала послышался скрежет ключа в замке — звук новый, непривычный для их дома, где двери никогда не запирались. Тамара Ивановна вышла в коридор со свечой в руке. На ней был всё тот же старый халат, но выражение лица изменилось: исчезла привычная усталость, уступив место спокойной, пугающей сосредоточенности.
— Щиток в порядке, Олег, — ровно произнесла она. — И пробки не выбило. Я просто выкрутила лампочки.
Катя, которая до этого пыталась нащупать в темноте вешалку для своей драгоценной шубы, замерла с открытым ртом.
— В смысле — выкрутили? — переспросила она, моргая в луче фонарика. — Вы что, шутите? Нам как, на ощупь ходить? Я только что чуть ноготь не сломала!
— Никаких шуток, Катя. Только суровая экономия, — Тамара Ивановна подняла свечу повыше, и тени на её лице стали резче, глубже. — Вы же сами сказали: у вас нет денег на такие мелочи, как коммуналка. А у меня, с моими двумястами рублями в день, нет возможности оплачивать иллюминацию для ваших «инвестиций в себя». Электричество нынче дорогое. В моей комнате я плачу за свет сама, там он горит. А в местах общего пользования — извините. Хотите света — купите свои лампочки и оплатите счетчик.
Олег стоял, сжимая и разжимая кулаки. Ситуация была настолько абсурдной, что он не знал, как реагировать: смеяться или крушить мебель.
— Мать, ты совсем с катушек съехала на старости лет? — процедил он. — Это уже маразм. Верни лампочки на место. Мне завтра рубашку гладить, я что, в потемках должен с утюгом корячиться?
— Погладишь на работе, сынок. Ты же у нас перспективный сотрудник, в офисе наверняка есть розетки. А здесь — режим энергосбережения.
Тамара Ивановна развернулась и пошла на кухню. Молодые, переглянувшись, двинулись за ней, освещая путь телефонами, словно сталкеры в заброшенном бункере.
На кухне их ждал второй сюрприз. Плита сияла девственной чистотой. Ни кастрюли с борщом, ни сковородки с котлетами, ни даже чайника. Стол был пуст.
Катя, которая привыкла, приходя с работы, сразу садиться за накрытый стол, растерянно потыкала пальцем в кнопку электроподжига плиты. Газ вспыхнул синим цветком.
— А ужин где? — тупо спросила она. — Мы с обеда ничего не ели. Я думала, вы картошки пожарите…
— Картошка — это углеводы, Катенька. Вредно для фигуры, на которую шьют такие дорогие шубы, — Тамара Ивановна села на свой стул и достала из кармана маленькое яблоко. — А если серьезно, то столовая закрыта. Мои продукты теперь хранятся у меня в комнате под замком. Газ я пока не перекрыла, так что можете сварить себе что-нибудь. Если, конечно, вы купили из чего варить.
Олег рывком распахнул холодильник. Пустота внутри была звенящей. Одинокий пакет кефира, который он купил три дня назад, уже вздулся. Больше ничего.
— Ты издеваешься? — он захлопнул дверцу с такой силой, что магнитики посыпались на пол. — Ты реально решила нас голодом морить? Мы твоя семья! Ты обязана…
— Я обязана платить налоги и умереть в один день, Олег, — перебила его мать, откусывая яблоко с громким хрустом. — Больше я вам ничего не обязана. Вы взрослые, самостоятельные люди с айфонами и шубами. Вчера вы мне лекцию читали про разделение труда и рациональность. Вот я и рационализировала наш быт. Я кормлю себя, вы кормите себя. Справедливо? Абсолютно.
Катя плюхнулась на табуретку, демонстративно закрыв лицо руками.
— Это какой-то концлагерь, — простонала она. — Олег, сделай что-нибудь! Твоя мать просто изводит нас. Она мстит нам за то, что мы молодые и успешные. Ей завидно, что мы живем полной жизнью, а она — нет. Тамара Ивановна, как вам не стыдно? Мы же с работы, уставшие!
— А я не с курорта вернулась, — парировала свекровь, невозмутимо пережевывая яблоко. — Я сегодня весь день полы мыла в подъезде. Да-да, не кривись, Олег. Пенсии на ваши аппетиты не хватает, пришлось подработать. Так вот, я тоже устала. И готовить на двух здоровых лбов, которые считают меня прислугой, у меня нет ни сил, ни желания.
— Ты позоришь меня! — взревел Олег. — Полы она мыла! Если кто узнает, что моя мать — уборщица, надо мной весь отдел ржать будет!
— А ты скажи им, что твоя мать уборщица, потому что ты жмотишься дать ей три тысячи на квартплату, — спокойно посоветовала Тамара Ивановна. — Посмотрим, кто тогда ржать будет.
Катя вдруг вскочила, глаза её злобно сверкнули в полумраке кухни.
— Да подавитесь вы своей картошкой! — взвизгнула она. — Мы закажем пиццу! Олежа, заказывай самую большую, с ветчиной и грибами! И колу! Прямо сейчас! Пусть она смотрит и давится своим яблоком!
— Отличная идея, — кивнула Тамара Ивановна. — Только есть вы её будете у себя в комнате. Или на улице. Потому что мусор за собой выносить вы тоже не приучены, а я больше не нанималась. И кстати, туалетную бумагу я тоже забрала. Она в мою смету расходов на вас не входила.
Олег замер с телефоном в руке. Мелочность материнской мести потрясла его даже больше, чем отсутствие света. Это было унизительно. Это было низко. Но самое страшное — это было действенно.
— Туалетную бумагу? — переспросил он шепотом. — Мам, ты серьезно? Ты опустилась до того, что прячешь бумагу?
— Это вы опустились до того, что не можете её купить, живя в чужой квартире, — отрезала Тамара Ивановна, поднимаясь. — Всё, разговор окончен. Я иду спать. А вы можете при свете своих экранов заказывать хоть омаров. Только крошки со стола уберите.
Она вышла, оставив их в темной кухне. Олег и Катя остались стоять друг против друга, подсвеченные синюшным светом смартфонов. Желудок Олега предательски заурчал, требуя еды.
— Заказывай, — злобно шикнула Катя. — Жрать хочу, сил нет. И давай искать квартиру. Я в этом дурдоме больше не останусь.
— На какие шиши мы будем снимать? — огрызнулся Олег. — У нас все деньги в рассрочку за твою шубу ушли и на кредитку.
— Придумай что-нибудь! Ты мужик или кто? — Катя пнула ножку стола.
Из комнаты матери донесся звук поворачиваемого в замке ключа. Тамара Ивановна забаррикадировалась в своей крепости, оставив врага деморализованным и голодным. Холодная война перешла в фазу осады, и стены этой осажденной крепости становились для молодых всё уже и уже.
Пятничный вечер принес в квартиру запах копченостей и дорогого алкоголя. Олег и Катя вошли в кухню не как нашкодившие коты, а как победители, вернувшиеся с богатой добычей. В руках у Олега были пакеты из элитного супермаркета, Катя несла бутылку вина и коробку пирожных. Они нарочито громко шуршали упаковкой, выкладывая на стол нарезку сырокопченой колбасы, кусок форели в вакууме, дорогие сыры и баночку красной икры.
Тамара Ивановна сидела на своем привычном месте, перебирая гречку для завтрашней каши. Она даже не подняла головы, методично отбрасывая черные зернышки в сторону.
— Ну что, отметим конец рабочей недели? — громко спросил Олег, обращаясь исключительно к жене. — Доставай бокалы, Катюш. Мы заслужили нормальный ужин, назло всем врагам и обстоятельствам.
Катя хихикнула, бросив быстрый, колючий взгляд на свекровь.
— Ой, а у нас штопор есть? Или его тоже конфисковали в фонд помощи голодающим пенсионерам?
— Штопор в ящике, — ровно ответила Тамара Ивановна, не прекращая своего занятия.
Молодые начали накрывать на стол. Они действовали слаженно, как команда, решившая устроить пикник на обочине чужой жизни. Олег щедро намазывал масло на свежий багет, сверху клал толстые ломти красной рыбы. Запах свежего хлеба и рыбы ударил в нос Тамаре Ивановне, вызвав спазм в пустом желудке, но она даже бровью не повела.
Они сели есть. Прямо перед ней. В полуметре. Олег с аппетитом откусил бутерброд, зажмурившись от удовольствия. Катя подцепила вилкой кусочек сыра с плесенью.
— М-м-м, божественно, — простонала она. — Всё-таки качество продуктов решает. Олег, попробуй колбаску, она просто тает во рту. Не то что эта вечная каша.
Олег жевал, глядя на мать. В его взгляде читался вызов: «Ну что, съела? Мы можем себе это позволить, а ты сиди и завидуй». Он проглотил кусок и, вытирая жирные губы салфеткой, вдруг сказал:
— Мам, подай соль. А то рыба пресновата.
Тамара Ивановна перестала перебирать гречку. Ее рука замерла над столом. В кухне повисла тишина, нарушаемая только чавканьем Кати. Это была та самая секунда, когда терпение, которое она копила годами, растягивала, латала и штопала, лопнуло с оглушительным треском.
Она медленно поднялась. Смахнула рукой пакет с гречкой на пол. Зерна с сухим шорохом разлетелись по линолеуму, ударяясь о ботинки сына.
— Соль тебе подать? — тихо переспросила она. — Чтобы тебе вкуснее жралось перед матерью, у которой в холодильнике мышь повесилась?
— Ой, ну не начинайте опять эту песню про бедность, — поморщилась Катя, поправляя воротник халата. — Мы купили это на свои деньги. Хотите рыбки — заработайте.
Тамара Ивановна шагнула к столу, и в её глазах было столько ледяного бешенства, что Катя невольно вжалась в стул.
— Заработать? — голос свекрови окреп, набирая силу, как штормовая волна. — Я сорок лет зарабатывала эту квартиру, чтобы на старости лет терпеть здесь этот цирк?
— Мама, подожди, пожалуйста! Я сейчас…
— Твоя жёнушка заявила, что не обязана скидываться на коммуналку и продукты, живя в моей квартире! А я должна вас, лоботрясов, содержать на свою пенсию? Вон отсюда! Мой дом — не благотворительная ночлежка для нахлебников! — кричала мать на сына, и от этого крика, казалось, задребезжали стекла в окнах.
Олег вскочил, опрокинув стул.
— Ты что, гонишь нас? На ночь глядя? Ты в своем уме?
— В полном, сынок. В абсолютно ясном уме. Я даю вам двадцать минут на сборы. Время пошло. Если через двадцать минут вас здесь не будет, я выставлю ваши вещи на лестничную площадку. И поверь, я не буду смотреть, куда полетит твой ноутбук — на бетон или в мусоропровод.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула Катя, хватаясь за тарелку с бутербродами, словно это была самая большая ценность. — У нас права! Мы здесь живем!
— Здесь живу я! — рявкнула Тамара Ивановна, хватая со стола дорогую колбасу и швыряя её в мусорное ведро. — А вы здесь паразитируете! Вон! Собирайте свои тряпки, свою шубу драгоценную, свои айфоны и проваливайте в свою «перспективную» жизнь! Снимайте номер в отеле, езжайте к твоим родителям в общежитие, ночуйте на вокзале — мне плевать! Халява закончилась!
Олег стоял красный, растерянный, с куском недоеденного хлеба в руке. Он впервые видел мать такой. Это была не обида, не истерика. Это было окончательное решение. Стена.
— Мам, ты пожалеешь, — просипел он. — Ты одна останешься. Стакан воды некому будет подать, вспомнишь мои слова!
— Я себе кулер куплю! — отрезала Тамара Ивановна. — Иди собирайся.
Она стояла в коридоре, скрестив руки на груди, и смотрела, как они мечутся. Катя, шипя проклятия, сгребала косметику в сумку. Олег лихорадочно запихивал одежду в чемодан, даже не складывая её.
— Полотенца положь! — резко скомандовала Тамара Ивановна, когда Олег попытался сунуть в сумку махровое полотенце. — Это мое. Ты его не покупал.
— Да подавись ты своим полотенцем! — швырнул его Олег на пол. — Мелочная старуха!
— Шубу не забудь, Катя, — ядовито напомнила свекровь, глядя, как невестка мечется по прихожей. — А то замерзнешь на улице, инвестиция ты наша.
Сборы были хаотичными и злыми. Никто не плакал. В воздухе висела густая, осязаемая ненависть. Чемодан не закрывался, Олег давил на него коленом, матерясь сквозь зубы. Катя уже стояла в дверях, одетая в ту самую норковую шубу, сжимая в руках пакет с остатками еды, которые она всё-таки успела спасти со стола.
— Ноги моей здесь больше не будет, — прошипела она, глядя на свекровь с нескрываемым презрением. — Сгниете тут в одиночестве со своей гречкой.
— Счастливого пути, — Тамара Ивановна распахнула входную дверь настежь. — Ветерок вам в спину.
Олег вышел последним. Он тащил тяжелый чемодан и рюкзак с техникой. У порога он на секунду замер, обернулся, словно хотел что-то сказать — может быть, последнее оскорбление, а может, попытку примирения. Но, встретившись с каменным взглядом матери, он лишь сплюнул под ноги и вышел на лестничную клетку.
Тамара Ивановна захлопнула дверь. С грохотом. Потом дважды повернула задвижку верхнего замка, которым они никогда не пользовались. Потом нижнего. И еще накинула цепочку.
В квартире наступила тишина. Не звенящая, не тяжелая, а плотная, спокойная тишина освобожденного пространства. Пахло дорогими духами Кати и стрессом, но сквозняк из форточки уже начал выветривать эти запахи.
Тамара Ивановна прошла на кухню. На полу белела рассыпанная гречка. На столе сиротливо стояла початая бутылка вина, которую они забыли в спешке.
Она взяла веник и совок. Медленно, аккуратно смела крупу. Выбросила в ведро, где уже лежала дорогая колбаса. Потом села на табуретку, налила себе в кружку остывший чай и сделала большой глоток.
Ей не было страшно. Ей не было стыдно. Впервые за полгода она чувствовала, что в её доме снова стало просторно. Она достала из кармана кнопочный телефон, нашла в контактах номер сына и нажала «Удалить».
— Приятного аппетита, Тамара Ивановна, — сказала она сама себе вслух.
И откусила яблоко…
