Екатерина стояла посреди кухни и смотрела на Максима. Не на мужа — на человека, которого, кажется, видела впервые. Лицо красное, желваки ходят, руки сжаты в кулаки у бёдер. И всё это из-за того, что она посмела спросить, почему с их общего счёта снова ушли деньги без единого слова.
Она просто развернулась и вышла в коридор.
Это случилось в конце ноября, в пятницу вечером, когда за окном уже вовсю мела метель. Они прожили вместе почти пять лет — сначала встречались, потом расписались, сняли однушку на окраине города и стали копить.
На квартиру, на нормальную жизнь, на что-то своё. Четыре года в этой съёмной квартире с тонкими стенами, соседями сверху, которые двигали мебель по ночам, и батареями, которые грели через раз.
Екатерина работала экономистом в небольшой строительной компании, получала около пятидесяти пяти тысяч в месяц. Максим — технологом на производстве, его зарплата была чуть выше, тысяч шестьдесят пять. Вместе — сто двадцать, иногда чуть больше, если Максим брал переработки. Жили скромно, но не бедствовали.
Аренда обходилась в двадцать три тысячи, коммуналка, продукты, транспорт — ещё тысяч сорок пять. Остальное откладывалось на совместный накопительный счёт. По расчётам Екатерины, через три года у них должен был набраться первоначальный взнос на ипотеку, на двухкомнатную квартиру в их районе.
Таблица была у Екатерины в телефоне. Она вела её аккуратно, строчка за строчкой: дата, сумма, остаток. Иногда, когда не спалось, открывала её и смотрела на цифры — они росли, медленно, но росли, и от этого становилось спокойнее.
Или росли раньше.
Примерно полтора года назад Екатерина стала замечать несоответствия. Цифры в таблице и реальный остаток на счёте расходились. Поначалу она списывала это на какие-то мелкие траты, которые забыла внести. Потом запросила выписку в приложении и начала смотреть внимательнее.
Переводы на номер телефона Галины Петровны, матери мужа. Регулярные. Раз в месяц, иногда чаще. По пятнадцать, по двадцать тысяч. Один раз — тридцать пять.
За полгода ушло почти сто восемьдесят тысяч рублей. Больше трети от того, что они успели накопить.
Екатерина помнит, как сидела тогда на диване с телефоном в руках и смотрела на эту сумму. Сто восемьдесят тысяч. Долго смотрела. За окном шёл дождь, в комнате было тихо, только холодильник гудел на кухне.
Она не устроила скандал. Дождалась выходных, сварила кофе, села напротив Максима за кухонный стол и заговорила спокойно. Сказала, что смотрела выписку и заметила переводы. Спросила, почему он не предупредил её. Максим немного напрягся, но ответил без агрессии — мол, родители попросили помочь, у отца были проблемы со здоровьем, понадобились деньги на анализы и лекарства. Сказал, что не хотел её беспокоить по пустякам.
— Это не пустяки, Максим, — сказала тогда Екатерина. — Это наши общие деньги. Мы копим на квартиру.
— Я понимаю, — ответил Максим. — Больше такого не будет. В следующем месяце сократим.
Она поверила. Почему бы не поверить человеку, с которым прожила пять лет?
Прошёл месяц. Екатерина снова открыла выписку. Перевод на двадцать две тысячи. Галина Петровна.
Максим объяснил: у родителей сломалась стиральная машина. Старая, служила двадцать лет, ремонту не подлежит. Куда деваться, пришлось помочь.
— А почему без разговора? — спросила Екатерина.
— Ну не буду же я каждый раз с тобой согласовывать, когда мать просит о помощи, — поморщился Максим.
Екатерина тогда предложила составить семейный бюджет. Прямо на бумаге, с конкретными статьями: жильё, еда, транспорт, одежда, накопления, и отдельной строчкой — помощь родителям Максима, фиксированная сумма, которую они оба обсудят и на которую оба согласятся. Максим смотрел на её расчёты, листал страницы, которые Екатерина распечатала специально, чтобы было наглядно.
— Смотри, — говорила Екатерина, водя пальцем по столбцам. — Если продолжать в таком темпе, мы выйдем на нужную сумму не через три года, а через десять. Тебе сколько тогда будет?
— Слушай, ну ты преувеличиваешь, — отмахнулся Максим. — Не всё так драматично.
— Максим, я экономист. Я умею считать.
— Ну и считай. Только не надо делать из этого трагедию.
Он встал из-за стола, унёс кружку на кухню и включил телевизор. Разговор был окончен.
Летом Екатерина предложила поехать на море. Просто вдвоём, на неделю. Она нашла приличный вариант в Сочи — не пять звёзд, но нормальный отель прямо у пляжа, двадцать пять тысяч за двоих с перелётом. Показала Максиму фотографии, рассказала про маршрут.
— Денег сейчас нет, — сказал Максим, не отрываясь от телефона. — Давай в следующем году.
Через два дня банковское приложение прислало уведомление. Перевод на сорок тысяч. Галина Петровна. Екатерина потом, уже после, случайно узнала от мужа в разговоре, что Галина Петровна поехала в санаторий — суставы, давление, врачи посоветовали подлечиться.
Екатерина ничего не сказала. Просто закрыла приложение и вышла на балкон. Стояла там и смотрела на соседние дома, на бельё, которое кто-то развесил на верёвке несмотря на жару. Сорок тысяч на санаторий свекрови. А они с Максимом не были в отпуске три года.
Что-то начало меняться внутри неё именно тогда. Не сразу, не резко — постепенно, как меняется цвет неба перед грозой. Она продолжала ходить на работу, готовить ужин, смотреть сериалы по вечерам, но рядом с мужем стала ощущать себя как-то иначе. Не чужой — скорее лишней. Будто она была в этой семье просто приложением к бюджету, которое должно зарабатывать и молчать.
Осенью конфликты участились. Каждый разговор о деньгах превращался в одно и то же. Екатерина поднимала тему, Максим защищался, потом переходил в нападение, обвиняя её в эгоизме и равнодушии к его родителям. Один раз сказал прямо:
— Мои родители пожилые люди, им нужна помощь. Ты что, хочешь, чтобы я их бросил?
— Я хочу, чтобы ты их поддерживал на те деньги, которые мы заранее обсудим, — ответила Екатерина. — Не тайком. Не в обход меня.
— Это мои деньги, я сам решаю.
— Ты женат. У нас общий счёт.
— Общий счёт не значит, что ты мне диктуешь.
Разговор заходил в тупик каждый раз. Максим умел так разговаривать — начинал с защиты, потом переворачивал всё так, что Екатерина оказывалась виноватой, чёрствой, неблагодарной. После таких разговоров она шла в ванную, открывала холодную воду и держала руки под краном, просто чтобы привести мысли в порядок.
В ноябре позвонила Галина Петровна. Максим разговаривал на кухне, а Екатерина сидела в комнате и слышала обрывки — ремонт, дача, трубы, сумма. Потом тишина. Потом характерный звук банковского приложения — короткий щелчок уведомления.
Екатерина зашла на кухню. Максим стоял у окна, смотрел на улицу.
— Сколько ты перевёл? — спросила Екатерина.
Максим обернулся. На лице было что-то похожее на виноватость, но только на секунду.
— Шестьдесят тысяч. На ремонт дачи.
Екатерина стояла в дверях кухни, упершись рукой в косяк. Шестьдесят тысяч. Без разговора. Без предупреждения. Просто потому что мать попросила.
— Максим, — сказала она тихо, — мы с тобой разговаривали об этом уже несколько раз. Я просила тебя — не принимай такие решения без меня. Это наши общие деньги.
— Я принял решение, — ответил Максим, и голос у него был уже другой — жёсткий, закрытый.
— У нас есть план, мы копим на квартиру. Ты понимаешь, что после этого мы снова отползаем назад на несколько месяцев?
— Мои родители в беде, Катя. Им срочно надо было.
— Я понимаю. Но ты мог позвонить мне, рассказать, спросить, что мы можем выделить.
— Не буду я каждый раз у тебя спрашивать разрешения, когда речь идёт о моих родителях!
Вот тогда и началось. Екатерина скрестила руки на груди и сказала то, что думала уже давно:
— Максим, я хочу понять одну вещь. Для тебя что важнее — наша с тобой жизнь или твои родители? Потому что по факту ты уже несколько лет строишь их жизнь за наш счёт, а мы с тобой до сих пор живём в съёмной квартире.
Максим резко отвернулся. Потом развернулся снова, и лицо у него было такое, что Екатерина невольно сделала шаг назад.
— Ты что о себе возомнила! — голос сорвался почти сразу, перешёл на крик. — Я сам буду решать, кому мне давать деньги, а на ком экономить! Моя семья не твоя забота!
Екатерина стояла и смотрела на него. Руки сами опустились вдоль тела. Она думала, что будет больно, что накроет обидой или злостью. Но вместо этого — странная, почти физическая тишина внутри. Будто выключили звук.
Максим продолжал что-то говорить. Про эгоизм. Про то, что она никогда не понимала, что такое настоящая семья. Про то, что его мать всю жизнь работала и заслуживает помощи. Слова долетали, но как-то издалека.
Екатерина смотрела на него — на красное лицо, на сжатые кулаки, на этого человека, с которым прожила почти пять лет — и понимала одно: он только что сказал ей всё, что нужно было знать. Не про деньги. Про место, которое она занимает в его жизни.
Она развернулась и вышла в коридор.
В комнате достала большую дорожную сумку — ту, которую они брали в последний совместный отпуск три года назад. Открыла шкаф и начала складывать. Спокойно, аккуратно — нижнее бельё, пара свитеров, джинсы, документы из ящика стола, ноутбук, зарядки. Косметику с полки в ванной. Любимую кружку с кухонного шкафа — ту, с синими полосками, которую купила ещё до замужества.
Максим вошёл в комнату и остановился в дверях.
— Ты что делаешь?
— Собираюсь.
— Куда?
Екатерина не ответила. Застегнула сумку, накинула куртку, взяла сумку и прошла мимо Максима к входной двери. Он стоял и смотрел на неё с таким видом, будто не понимал, как это вообще возможно — что она просто берёт и уходит.
— Катя, подожди. Ты серьёзно?
— Да.
— Из-за денег?
Екатерина уже держалась за ручку двери. Обернулась.
— Не из-за денег, Максим. Из-за того, что ты мне только что объяснил, кто я для тебя.
Она вышла. Дверь закрылась без хлопка.
На улице было холодно, метель не унималась. Екатерина дошла до остановки, поставила сумку на скамейку и написала подруге Дарье. Они дружили ещё со студенческих лет, Дарья жила одна в двушке и сразу ответила: приезжай, я дома.
В такси Екатерина смотрела в окно на городские огни, размытые снегом, и думала — не о Максиме, не о том, что будет завтра. Просто смотрела. В голове было непривычно тихо.
У Дарьи было тепло, пахло ванилью и кофе. Дарья открыла дверь, посмотрела на подругу, на сумку, и ничего не спросила — просто обняла и потянула на кухню.
— Сначала чай, — сказала Дарья, — потом расскажешь всё.
Той ночью Екатерина почти не спала. Лежала на диване в комнате Дарьи, слушала, как за окном гудит ветер, и пыталась разобраться в том, что творилось внутри. Боль была — но какая-то тупая, без острых краёв. Скорее усталость.
Она так долго тянула этот груз — разговоры, таблицы, объяснения, просьбы — что теперь, когда груза не стало, ощущение было почти странное. Как будто шла с тяжёлым рюкзаком и вдруг его сняла.
Максим написал ночью. Сначала просто: ты где. Потом: перезвони. Потом длинное сообщение про то, что он не хотел её обидеть, что просто вспылил, что они должны поговорить. Екатерина прочитала всё. Отложила телефон.
Неделю она прожила у Дарьи. Ходила на работу, возвращалась, помогала подруге готовить ужин, смотрела кино по вечерам. Максим писал каждый день. Один раз позвонил — она взяла трубку, послушала две минуты, сказала: нам не о чем разговаривать, и положила.
На восьмой день она поехала в МФЦ и подала заявление на развод.
Оформляли быстро — детей не было, имущества совместно нажитого почти не было, квартира съёмная, накопления делились просто: каждый забирал то, что было на его личной карте. Совместный счёт разделили пополам. Спорить было не о чем, и это само по себе говорило о многом.
Максим на финальное оформление пришёл с другим лицом — тихий, осунувшийся. Не смотрел на Екатерину. Когда всё было подписано, вышел из кабинета молча первым.
Через две недели она нашла маленькую студию в том же районе, где работала. Тридцать квадратных метров, четвёртый этаж, окно на тихий двор. Хозяйка — женщина лет шестидесяти — сдавала жильё аккуратно и без лишних требований. Аренда обходилась в восемнадцать тысяч — чуть меньше, чем они платили вдвоём за однушку.
Екатерина привезла вещи в пятницу вечером. Поставила на подоконник тот самый кактус — маленький, в глиняном горшочке, который стоял у неё на рабочем столе уже несколько лет и упорно не хотел цвести. В пустой студии он выглядел как-то особенно одиноко, и в то же время по-домашнему.
В субботу утром она зашла в мобильный банк и открыла новый накопительный счёт. Только на своё имя. Назвала его коротко: квартира. Перевела туда часть той суммы, что пришла при разделе. Посмотрела на цифру на экране.
Немного. Очень немного. Но это было её. Полностью её.
За окном шёл снег — уже не метель, а тихий, ровный снегопад. Екатерина сидела на полу у окна с кружкой в руках — синей, с полосками — и думала о том, что впереди долгий путь. Что придётся считать каждую тысячу, откладывать осторожно, жить скромно. Что будут моменты, когда станет тяжело и одиноко, и она, наверное, будет скучать — не по Максиму, а по тому, какой могла бы быть их жизнь, если бы всё сложилось иначе.
Но таблицы снова начнут расти. И на этот раз — без чужих рук, которые незаметно убирали из них строчку за строчкой.
Она допила кофе, встала, подошла к кактусу и потрогала край горшка. Холодный, шершавый. Маленький упрямый кактус, который не цвёл уже три года.
— Ничего, — сказала Екатерина вслух и чуть улыбнулась. — Мы с тобой справимся.
